Филип Киндред Дик 
Свободное радио Альбемута

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru
«Свободное радио Альбемута»: Эксмо; Москва; 2018
ISBN 978-5-04-096540-3
Аннотация

"Мрачное политическое видение усиливается своим автобиографическим тоном. Захватывающая, непрерывная экскурсия в правдоподобный ад" Publishers Weekly
Дикая, страстная, пророческая альтернативная история агонизирующей Америки. Наполненное черным юмором и пронизанное теориями заговора на грани жестокой паранойи, "Свободное радио" - истинное доказательство того, что Дик стал величайшим фантастом нашего времени.

Филип Дик
Свободное радио Альбемута

Пролог

В апреле 1932 года на пристани в Окленде, что в штате Калифорния, маленький мальчик со своими мамой и папой ждал парома на Сан-Франциско. Мальчик, которому было почти четыре года, заметил стоявшего неподалеку с жестяной кружкой слепого нищего, старого и седого, с седой бородой. Тогда он попросил у папы десятицентовую монетку и отнес ее нищему. Тот на удивление крепким, прочувствованным голосом поблагодарил мальчика и в свою очередь дал ему клочок бумаги, который мальчик показал отцу.
— Тут говорится о Боге, — сказал отец.
Маленький мальчик не знал, что нищий был собственно не нищим, а сверхъестественным существом, посетившим Землю для наблюдения за людьми. Прошли годы, мальчик вырос и превратился в мужчину. В 1974 году этот мужчина попал в ужасную ситуацию: ему грозили позор, тюремное заключение и даже, возможно, смерть. Именно тогда сверхъестественное существо вернулось на Землю, наделило мужчину частью своего духа и избавило его от всех неприятностей. А мужчина так и не понял, почему сверхъестественное существо пришло ему на выручку. Он давно уже забыл слепого нищего и монетку в десять центов, которую ему дал.
Я хочу поговорить сейчас именно об этом.

Часть первая
Фил

Глава 1

Мой друг Николас Брейди, который в здравом уме и доброй памяти помог спасти мир, родился в Чикаго в 1928 году, затем переехал в Калифорнию и большую часть жизни провел в Беркли. Ему запомнились столбы в форме лошадиных голов перед старыми домами в холмистой части города, трамвайчики, что подходили почти к самой пристани, и особенно туман. Позже, в сороковых, туман уже не скрывал Беркли по ночам.
Беркли времен трамвайчиков был тихим и спокойным местом, жизнь бурлила только в университете с его буйными студгородками и славной футбольной командой. В детстве Николас Брейди ходил несколько раз с отцом на игры, однако сути футбола так и не понял, даже не мог толком исполнить командную песню. Зато кампус, с его деревьями, тихими рощами и Клубничным ручьем, Николасу понравился; особенно понравилась водосточная труба, по которой тек ручей. Лучше этой водосточной трубы в кампусе вообще ничего не было; летом, когда ручей мелел, Николас любил в ней поползать. Однажды кто-то его подозвал и спросил, не учится ли он в колледже. Тогда ему было одиннадцать.
Как-то раз я спросил Николаса, почему он решил провести свою жизнь в Беркли, к сороковым годам превратившемся в шумный перенаселенный город, который студенты брали с боем, словно ряды товаров в магазинах были баррикадами.
— Черт побери, Фил, — ответил Николас, — Беркли мой дом!
Люди, которых Беркли притягивал, могли этому поверить, проведя в городе хотя бы неделю. По их мнению, иного достойного места не существовало. Особенно это проявилось, когда на Телеграфной авеню как грибы начали расти маленькие кафе и развернулось движение за свободу слова.
Хотя Николас жил в Беркли постоянно, в университете он учился всего два месяца, что отличало его от всех остальных — остальные учились вечно. По сути, население Беркли состояло из профессиональных студентов.
Университетским врагом Николаса была Служба подготовки офицеров резерва — в то время довольно сильная организация.
Маленьким ребенком Николас ходил в прогрессивный детский сад; его определила туда мать, которая в тридцатые была дружна с коммунистами. Позднее он стал квакером и вместе с матерью сидел, как принято у квакеров, на Встречах Друзей в ожидании Святого Духа. Еще позднее Николас все это забыл — по крайней мере пока не попал в университет, где ему вручили офицерскую форму и винтовку М-1. Его подсознание восстало, обремененное уроками прошлого. Он испортил винтовку; приходил на занятия по строевой подготовке одетым не по форме; завалил сдачу нормативов. Его предупредили: неудовлетворительные отметки в СПОРе влекут за собой автоматическое исключение из университета. На что Николас ответил: «Что будет, то будет».
Тем не менее, не дав исключить себя, он ушел сам. Ему исполнилось девятнадцать, с академической карьерой было покончено, а ведь он хотел стать палеонтологом. Обучение в Стэнфорде — другом крупном университете на берегу Калифорнийского залива — стоило чересчур дорого для Николаса. Его мать занимала мелкую должность в Департаменте лесного хозяйства; откуда у нее такие деньги? Николасу грозила необходимость идти на работу.
Университет он ненавидел всей душой и решил не отдавать военную форму. Он мечтал как-нибудь явиться на занятие по строевой подготовке с метлой и заявить, что это винтовка М-1. Тем не менее он и не думал открывать огонь из М-1 по своим офицерам-преподавателям — у винтовки был сточен боек. В те дни Николас еще не терял связи с реальностью.
Дело с возвращением офицерской формы решилось само собой: университетская администрация открыла его ящик в раздевалке и форму забрала, включая обе рубашки. Так Николаса формально отрезали от мира военных; возражения морального характера, а также всякие мысли о смелых акциях протеста выветрились из его головы, и он, подобно прочим студентам Калифорнийского университета, стал бродить по улицам Беркли — руки в задних карманах джинсов «Ливайс», на лице грусть, в сердце сомнения, в бумажнике только монетки. Николас до сих пор жил с матерью, которая от этого уже очень устала. У него не было знаний, не было специальности, не было навыков; была только тлеющая в душе злость. Вышагивая по улицам, Николас напевал строевую песню испанской Интернациональной бригады — коммунистической бригады, состоявшей в основном из немцев:

Vor Madrid im Schutzengraben,
In der Stunde der Gefahr,
Mit den eisernen Brigaden,
Sein Herz voll Hass geladen,
Stand Hans, der Kommissar.

Особенно ему нравилась строчка «Sein Herz voll Hass geladen», что означало «С сердцем, полным ненависти». Он пел ее снова и снова, спускаясь до Шаттука, а затем поднимаясь по Телеграфной. Никто не обращал на него внимания, потому что для Беркли того времени это было обычное явление. Порой до десяти студентов в ряд, все в джинсах, вышагивали по улицам, распевая левацкие песни и сталкивая людей с дороги.

Ему помахала рукой женщина, стоявшая за прилавком магазинчика «Университетская музыка», что на углу Телеграфной и Ченнинг, — Николас частенько там просматривал пластинки. Он зашел внутрь.
— Ты не в форме, — сказала женщина.
— Я бросил этот фашистский университет, — ответил Николас, что в какой-то степени было правдой.
Пат извинилась — надо было обслужить покупателя, — а Николас взял сюиту из «Жар-птицы», отнес диск в кабинку для прослушивания и поставил ту сторону, где гигантское яйцо раскалывается. Это соответствовало его настроению, хотя он не знал, что именно вылупится из яйца. На обложке пластинки художник изобразил просто яйцо — и еще какого-то типа с копьем, явно вознамерившегося яйцо разбить.
Позже в кабинку для прослушивания зашла Пат, и они поговорили о сложившейся ситуации.
— Может, Герб возьмет тебя на работу, — предположила Пат. — Ты знаешь наш товар и хорошо разбираешься в классической музыке.
— Да я знаю, где у вас лежит каждая пластинка! — воскликнул Николас, загоревшись этой идеей.
— Тебе придется носить костюм и галстук.
— У меня они есть, — ответил Николас.
Так в девятнадцать лет он принял, пожалуй, самое серьезное решение в своей жизни, потому что оно будто заморозило его навеки, превратило в яйцо, из которого никогда ничего не вылупится. По крайней мере скорлупа оставалась целой двадцать пять лет — чудовищно долгое время для того, кто, по сути, никогда ничем не занимался, а только играл в парках Беркли, посещал там же публичные школы и проводил субботние дни в кинотеатре на Солано-авеню, где показывали выпуск новостей, научно-популярный журнал и два мультика до основного фильма — и все за одиннадцать центов.
Работа в магазине на Телеграфной сделала Николаса неотъемлемой частью пейзажа Беркли и отрезала все возможности для роста или познания иной жизни, иного, большего мира. Николас вырос в Беркли и в Беркли остался, научившись, как продавать пластинки, а позднее и заказывать их, как заинтересовывать клиентов новыми исполнителями, под каким предлогом не принимать обратно дефектный товар, как менять туалетную бумагу в умывальной за кабинкой для прослушивания номер три… Все это превратилось в его мир: Бинг Кросби, Фрэнк Синатра и Элла Ма Морс, «Оклахома!», а позднее «На юге тихоокеанского побережья», «Открой дверь, Ричард» и «Если бы я знала, что ты придешь, я бы испекла пирог». Николас стоял за прилавком, когда «Коламбия» начала выпускать долгоиграющие пластинки. Он открывал коробки с товаром от дистрибьюторов, когда появился Марио Ланца, и проводил инвентаризацию, когда Марио Ланца умер. Он лично продал пять тысяч пластинок Яна Пирса «Синяя птица счастья», всей душой ненавидя каждый экземпляр. Он был на месте, когда «Кэпитол Рекордс» открыли свою серию классической музыки и когда ее свернули. Он был рад, что занялся розничной торговлей пластинок, потому что любил классическую музыку и любил сами пластинки, любил продавать их клиентам, которых знал лично, и покупать для собственной коллекции со скидкой; и в то же время ненавидел себя за это решение, потому что в первый же день работы, когда ему велели подмести пол, Николас понял, что всю свою жизнь будет наполовину уборщиком, наполовину посыльным — родилось то же самое двойственное чувство, которое он испытывал по отношению к университету и к своему отцу.
Двойственное чувство он испытывал и к Гербу Джекмэну, хозяину магазина, женатому на ирландке Пат. Пат была очень хорошенькой и много младше Герба; долгие-долгие годы Николас сходил по ней с ума, пока они все не стали старше и начали вместе выпивать в одном кабачке в Эль-Черрито, где играл Лу Уоттерс со своим диксилендом.
Я впервые встретил Николаса в 1951 году, когда оркестр Лу Уоттерса превратился в оркестр Турка Мерфи и подписал контракт с «Коламбия Рекордс». Во время перерыва на обед Николас частенько захаживал в книжный магазин, где я работал, и просматривал Пруста, Джойса и Кафку — книги, которые продавали студенты, когда курс литературы — и их интерес к ней — заканчивался. Отрезанный от университета, Николас Брейди покупал подержанные книги, которые ему не пришлось изучать на занятиях. Он неплохо знал английскую литературу, и вскоре мы начали общаться, подружились и некоторое время даже снимали вместе квартиру на втором этаже бурого дома на улице Банкрофт, рядом с его и моим магазинами.
Я тогда как раз продал свой первый научно-фантастический рассказ Тони Бучеру, в журнал «Фэнтези и научная фантастика», за семьдесят пять долларов и подумывал бросить работу продавца и все время посвятить сочинительству. Впоследствии я так и поступил и стал профессиональным писателем.

Глава 2

Первое паранормальное явление произошло с Николасом Брейди в доме по улице Сан-Франциско, который он и Рэйчел, поженившись, купили за 3750 долларов в 1953 году. Дом был очень старый — одно из первых, чудом сохранившихся строений в Беркли, лишь тридцати футов шириной, в болотистой местности, без гаража и отопления; единственным источником тепла служила плита на кухне. Месячная плата составляла всего 27.50, именно поэтому они жили там так долго.
Я частенько спрашивал Николаса, почему он не займется ремонтом — крыша текла, и зимой, во время проливных дождей, им с Рэйчел приходилось повсюду расставлять пустые жестянки из-под кофе, чтобы собирать воду. Желтая краска фасада давно облупилась.
— Тогда пропадает весь смысл иметь такое дешевое жилье, — неизменно отвечал Николас.
Он все еще тратил большую часть своих денег на пластинки. Рэйчел посещала университет: слушала курс политических наук. Я редко встречал ее дома, когда заскакивал к ним в гости. Как-то раз Николас признался мне, что Рэйчел сильно увлеклась одним студентом, возглавлявшим молодежную группу социалистической рабочей партии. Она напоминала других знакомых мне девиц из Беркли: джинсы, очки, длинные темные волосы, властный громкий голос, постоянные разговоры о политике… Это было, разумеется, во времена маккартизма; Беркли раздирали политические страсти.
По средам и воскресеньям Николас не работал. В среду он сидел дома один, в воскресенье они с Рэйчел сидели дома вместе.
Как-то в среду, когда Николас слушал Восьмую симфонию Бетховена, к нему домой явились два агента ФБР. (Это еще не паранормальное явление.)
— Миссис Брейди дома? — спросили они.
Оценив посетителей по деловым костюмам и раздувшимся портфелям, Николас принял их за коммивояжеров.
— Что вам от нее надо? — с нескрываемой неприязнью потребовал он, решив, что сейчас ему постараются продать какой-нибудь хлам.
Агенты обменялись многозначительными взглядами и показали Николасу свои документы. Николаса охватили ярость и страх одновременно. Неровным, срывающимся голосом он начал рассказывать двум агентам ФБР анекдот, вычитанный в «Нью-Йоркере», про двух агентов ФБР, которые, проводя проверку одного человека, узнали от его соседа, что тот часто слушает симфоническую музыку; тогда агенты подозрительно спросили, на каком языке симфонии.
Двум агентам, стоявшим на пороге дома Николаса, скомканная и искаженная версия шутки вовсе не показалась смешной.
— Эти ребята не из нашего отдела, — сказал один из них.
— Может, поговорите со мной? — предложил Николас, пытаясь защитить жену.
Снова агенты ФБР обменялись многозначительными взглядами, затем кивнули и вошли в дом. Николас в состоянии, граничащем с паникой, сел напротив них, стараясь унять дрожь.
— Как вам известно, — начал агент — тот, у которого двойной подбородок был больше, — по долгу службы мы призваны защищать свободы американских граждан. Мы не занимаемся расследованием деятельности таких законных партий, как Демократическая или Республиканская, которые чисты в глазах американского закона.
Затем агент начал говорить о социалистической рабочей партии, которая, как он объяснил Николасу, на самом деле не легальная политическая партия, а коммунистическая организация, стремящаяся к кровавой революции в ущерб американским свободам.
Николас все это уже слышал. Однако, разумеется, хранил молчание.
— Ваша жена, — подхватил второй агент, — в состоянии оказать нам помощь: как член молодежного отдела СРП, она могла бы сообщать, кто посещает эти собрания и о чем там идет речь.
Оба агента внимательно смотрели на Николаса.
— Я должен обсудить это с Рэйчел, когда она вернется, — сказал Николас.
— А вы сами принадлежите к каким-нибудь политическим движениям? — поинтересовался агент с большим двойным подбородком.
Он держал перед собой блокнот и ручку. Один из портфелей агенты поставили между собой и Николасом, и тот, глядя на выпирающий из портфеля предмет, понял, что их разговор записывается.
— Нет, — чистосердечно ответил Николас. На его поведение могла бросить тень лишь странная любовь к зарубежному вокалу и периодическое прослушивание Тианы Лемниц, Эрны Бергер и Герхарда Хаша.
— А хотели бы?
— Гм-м, — сказал Николас.
— Вы, наверное, слышали о международной рабочей партии. Не думали посетить их собрание? Они встречаются через квартал отсюда, на другой стороне авеню Сан-Пабло. Нам бы пригодился свой человек в их организации. Не интересует?
— Мы могли бы вам доплачивать, — добавил его коллега.
Николас моргнул, сглотнул, а потом впервые в жизни разразился речью.
Позднее, когда агенты удалились, Рэйчел пришла домой и с раздраженным видом вытащила учебники.
— Представь, кто к нам сегодня приходил, — сказал Николас. И сообщил, кто именно.
— Ублюдки! — вскричала Рэйчел. — Ублюдки!
А через двое суток Николасу было видение.
Они с Рэйчел спали. Николас лежал на постели слева, ближе к двери. Растревоженный визитом агентов ФБР, спал он плохо, ворочался, его мучили какие-то смутные неприятные сны. Уже перед самым рассветом, когда комнату заполнили первые обманчивые лучи зари, он неудачно повернулся, прищемил нерв и, очнувшись от боли, открыл глаза.
Возле постели безмолвно стояла некая фигура, пристально глядя вниз, на него. Некоторое время фигура и Николас изучали друг друга; Николас охнул от изумления и сел. Тут же проснулась и закричала Рэйчел.
— Ich bin’s! — успокаивающе обратился к жене Николас (в школе он учил немецкий), желая сказать, что фигура — это он сам, хотя в возбуждении и не заметил, что говорит на иностранном языке, на том, которому учила его миссис Альтекка в старших классах.
Рэйчел, разумеется, не поняла. Николас начал поглаживать ее, однако продолжал повторять немецкую фразу. Рэйчел была растерянна и напуганна, не прекращала кричать. Фигура тем временем исчезла.
Позднее, проснувшись окончательно, Рэйчел не могла понять, видела ли она фигуру или просто отреагировала на поведение мужа.
— Это был я сам, — твердил Николас, — я сам стоял возле постели и смотрел на себя. Я узнал себя.
— Что эта фигура здесь делала? — спросила Рэйчел.
— Оберегала меня, — заявил Николас.
Он знал это наверняка — видел выражение ее лица. Никаких оснований для страха не было. У него сложилось впечатление, что фигура, то есть он сам, явилась из будущего — возможно, из некой очень отдаленной точки времени, — чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Впечатление было ярким и сильным, Николас не мог от него избавиться.
Отправившись в гостиную, он взял немецкий словарик и нашел использованную идиому. Конечно, все оказалось правильно. Она буквально означала: «Я — есть».
Они с Рэйчел прямо в пижамах сидели в гостиной и пили растворимый кофе.
— Хотела бы я не сомневаться, что видела ее, — повторяла Рэйчел. — Что-то же напугало меня. Ты слышал, как я кричала? Я и не думала, что могу так кричать. В жизни никогда так не кричала. Наверное, и соседям было слышно. Только бы полицию не вызвали. Я наверняка их разбудила. Который час? Уже светает.
— Со мной ничего подобного не происходило, — бормотал Николас. — Я просто обалдел: открыть глаза и увидеть себя… Настоящее потрясение. Интересно, с кем-нибудь такое случалось? Боже мой.
— Соседи так близко, — твердила Рэйчел. — Надеюсь, я не разбудила их.
На следующий день Николас пришел ко мне и обо всем рассказал, желая узнать мое мнение. Но рассказал обиняками: сначала заявил, что это идея для научно-фантастического рассказа — чтобы я не решил, что он спятил.
— Думаю, как писатель-фантаст ты в состоянии объяснить подобное явление. Что это — путешествие во времени? Параллельная вселенная? Существуют ли вообще путешествия во времени?
Я сказал ему, что это был он сам из параллельной вселенной. Он узнал себя — вот доказательство. Себя из будущего узнать нельзя, время сильно меняет внешний вид, черты лица. Никто не в состоянии узнать самого себя из будущего. Когда-то я написал об этом рассказ. Речь там шла про то, как к главному герою, собиравшемуся совершить какую-то глупость, явился с предупреждением он сам из будущего, а герой, не узнав себя в посетителе, убил его. Рассказ я еще никому не показывал, однако не сомневался, что его напечатают. Мой агент, Скотт Мередит, продал все, что я до сих пор написал.
— Пригодится тебе идея? — спросил Николас.
— Нет, чересчур заурядная.
— Заурядная!.. — Он расстроился. — Той ночью она вовсе не показалась мне заурядной. Думаю, пришелец хотел что-то сказать, сообщить телепатическим путем, но я проснулся и прервал передачу.
Я объяснил ему, что при встрече с самим собой из параллельной вселенной — или из будущего, если уж на то пошло — телепатия вряд ли понадобится. Не логично, ведь при такой встрече не будет языкового барьера. Телепатию используют при контакте разных рас; например при встрече землянина с обитателем иной звездной системы.
— А-а, — задумчиво протянул Николас.
— Явление было милосердным? — поинтересовался я.
— Ну конечно! Это же был я, а я милосерден. Знаешь, Фил, в некотором смысле вся моя жизнь ушла впустую. Что я делаю — в мои-то годы? Работаю заурядным продавцом в магазине пластинок? Посмотри на себя: ты профессиональный писатель. Ну почему, черт побери, я не способен на что-нибудь серьезное? На что-нибудь, исполненное смысла? Я мелкий служащий, нижайший из низших! А Рэйчел в один прекрасный день станет профессором. Не надо было мне бросать университет!
— Ты пожертвовал своей академической карьерой в благородных целях, ради борьбы с войной, — сказал я.
— Я сломал винтовку. Никакой цели не было. Просто на занятии по разборке оружия я потерял курок. Вот и все.
Я объяснил ему роль подсознания и указал, что он достоин всяческого уважения за мудрость и высокие этические идеалы своего подсознания.
— Не очень-то я в это верю, — ответил Николас. — Я теперь вообще ни во что не верю — с тех пор как ко мне пришли агенты ФБР. Они хотели, чтобы я шпионил за собственной женой! Думаю, именно этого они на самом деле добиваются — чтобы люди шпионили друг за другом, как в «1984», и таким образом распалось все общество. Что такое моя жизнь по сравнению, например, с твоей? По сравнению с чьей угодно?.. Знаешь, Фил, уеду я на Аляску. Я тут на днях толковал с одним типом из транспортной компании, так у них трижды в год туда идет яхта. Я уеду. Думаю, именно это хотел сказать мне мой двойник из будущего или из параллельной вселенной — что жизнь проходит мимо и надо ее решительно менять. Наверное, он как раз собирался сообщить мне, что именно надо делать, а я проснулся и все испортил. Хотя на самом деле его испугала Рэйчел — своим криком. Если бы не она, я бы сейчас знал, как организовать жизнь и обеспечить нужное будущее, а так я не понимаю даже, что происходит. Практически я бью баклуши. Какие у меня надежды? Что меня ждет впереди? Ничего, кроме сорока огромных ящиков с хламом фирмы «Виктор», на который клюнул даже Герб — из-за десятипроцентной скидки!.. — Николас погрузился в мрачное молчание.
— Как выглядели агенты ФБР? — спросил я, никогда в жизни с ними не сталкивавшийся. В Беркли все до одного боялись подобного визита, включая меня. Такие были времена.
— У них толстые багровые шеи и двойные подбородки. И маленькие глазки, словно два уголька засунули в тесто. Они не сводят с тебя взгляда. У них несильный, но ощутимый южный акцент. Они сказали, что вернутся поговорить с нами обоими. Наверное, и с тобой захотят поговорить. Рассказы у тебя левацкие?
— А ты их не читал?
— Я не читаю научную фантастику, — ответил Николас. — Я читаю только серьезных авторов, таких как Пруст, Джойс и Кафка. Когда фантастика сможет сказать мне что-нибудь серьезное, я буду читать и ее.
Потом он завел речь о достоинствах «Поминок по Финнегану», особенно заключительной части, которую он сравнивал с заключительной частью «Улисса». Николас был убежден, что никто, кроме него, не читал и не понимал Джойса.
— Научная фантастика — литература будущего, — сказал я ему в образовавшейся паузе. — Через несколько десятилетий полетят на Луну.
— О нет! — воскликнул Николас. — На Луну никогда не полетят. Ты живешь в вымышленном мире, Фил.
— Это тебе сообщил твой двойник из будущего? Или из параллельной вселенной?

* * *

Мне-то казалось, что именно Николас живет в вымышленном мире — продавец в магазине пластинок, который с головой ушел в литературу, весьма удаленную от реальности. Он так начитался Джеймса Джойса, что Дублин был ему ближе, чем Беркли. Но даже и мне Беркли казался не совсем реальным, а скорее, подобно Николасу, затерянным в мире фантазий. В Беркли жили политической мечтой, совершенно чуждой политической мечте остальной Америки; мечтой, подлежащей уничтожению — реакция все росла, ширилась и набирала силу. Такой человек, как Николас Брейди, никогда бы не уехал на Аляску — он был продуктом Беркли и мог жить лишь в гуще радикальной студенческой тусовки. Что он знал об остальной Америке? Я-то поездил по стране, был и в Канзасе, и в Юте, и в Кентукки и прекрасно видел: радикалы Беркли изолированы, они сами по себе. Да, они способны на некоторое время смутить покой американских граждан своими взглядами, но в конечном итоге почтенная консервативная Америка одержит победу. А когда падет Беркли, падет и Николас Брейди.
Конечно, все это было давно — еще до убийства президента Кеннеди, до Ферриса Фримонта и Нового Американского Пути. До того, как тьма захлестнула нас полностью.

Глава 3

Небезразличный к политике, Николас рано обратил внимание на расцветающую карьеру младшего сенатора от Калифорнии Ферриса Ф. Фримонта, выходца из округа Орандж — области южной и настолько реакционной, что нам в Беркли она казалась местом рождения самых страшных кошмаров. Округ Орандж, который никто в Беркли никогда не видел, представлялся вымыслом на другом конце света, полным антагонистом; и если Беркли находился в плену иллюзий, вдали от реальности, то именно округ Орандж вытеснил нас туда. В одной вселенной эти два места существовать не могли. Как будто Феррис Фримонт встал посреди песков округа Орандж, вообразил на северной оконечности штата ирреальное царство Беркли, содрогнулся и сказал себе что-то вроде: «Этому не бывать!»
Издатель из Оушнсайда, он получил место в сенате благодаря тому, что сумел опозорить своего соперника, Маргарет Буржер Грейсон, как лесбиянку. Вообще-то Маргарет Буржер Грейсон была сенатором довольно заурядным, но к поражению ее привели не политические просчеты, а обвинения Фримонта. Сперва он использовал свою газету в Оушнсайде, а затем, финансируемый из неизвестных источников, обклеил всю южную часть штата плакатами, затрагивающими личную жизнь соперника:

КАЛИФОРНИИ НУЖЕН НОРМАЛЬНЫЙ КАНДИДАТ

НЕ КАЖЕТСЯ ЛИ ВАМ, ЧТО ДЛЯ ЖЕНЩИНЫ ГРЕЙСОН ЧЕРЕСЧУР МУЖЕСТВЕННА?

Миссис Грейсон пыталась бороться, однако в суд не подала. После поражения она залегла на дно — или, как шутили республиканцы, на самое дно гомосексуальных баров Сан-Диего. Миссис Грейсон, само собой, была либералом. В пору маккартизма общественность не делала особенных различий между коммунизмом и гомосексуализмом, так что победа Фримонту была обеспечена, как только он развернул свою грязную кампанию.
Сам Фримонт был тогда неотесанным деревенщиной: щекастый и угрюмый, густые кустистые брови, густо напомаженные черные волосы, неизменный костюм в полоску, яркий галстук и двухцветные туфли; говорят, на костяшках пальцев у него росли волосы. Он носил стетсоновскую шляпу и обожал фотографироваться на стрельбище — страшно увлекался оружием. Миссис Грейсон только раз удалось удачно ответить на нападки Фримонта: мол, нормальный он или нет, а вкусы у него определенно ниже нормы. Но это было уже после подсчета голосов. Политическая карьера миссис Грейсон закончилась, началась карьера Ферриса Ф. Фримонта. Он немедленно вылетел в Вашингтон — подыскать дом для себя, жены Кэнди и двух толстых сыновей, Амоса и Дона.
Видели бы вы, как реагировали в Беркли!.. Радикальное студенческое сообщество плохо относилось к избирательной кампании, построенной на подобных принципах, и плохо отнеслось к немедленной поездке Фримонта в Вашингтон. Они скорее поднялись против победителя, чем встали на защиту миссис Грейсон. Республиканцы не зря говорили, что в Беркли полно гомиков и еще больше розовых, то есть либералов. Беркли был розовой столицей мира.
В этой столице вовсе не удивились, когда сенатора Фримонта ввели в состав комитета по антиамериканской деятельности. Не удивились, когда сенатор уличил нескольких видных либералов в симпатиях к коммунизму. Но страшно удивились, когда сенатор Фримонт повел кампанию против Арампрова.
Никто в Беркли, включая членов коммунистической партии, никогда не слышал об Арампрове. Что такое Арампров?.. Сенатор Фримонт заявил в своей речи, что некий член компартии, агент Политбюро, передал ему документ, в котором руководство Коммунистической партии США высказывало свои взгляды на Арампров. Из документа следовало, что КП США по сути своей всего лишь пушечное мясо, фасад настоящего врага, истинного рассадника измены и предательства — Арампрова. В Арампров нельзя было вступить, он не функционировал как обычная организация. Но именно Арампров постепенно, тайком завладевал Соединенными Штатами.
Казалось бы, в розовой столице должны были бы об этом слышать.
В то время я общался с некой девушкой, членом компартии. Она всегда была со странностями, а после того как вступила в партию, стала просто невозможной. Никогда не носившая платьев, она заявила мне, что половой акт есть эксплуатация женщины, а однажды, недовольная моим поведением, в ресторанчике Ларри Блейка на Телеграфной авеню бросила окурок мне в кофе.
Мои друзья были троцкистами. Я познакомил ее с двумя из них в одном общественном месте, умолчав об их политических взглядах; в Беркли всегда так поступали. На следующий день у Ларри Блейка Лиз подошла к моему столику, демонстративно со мной не разговаривая; полагаю, ей сделали выговор товарищи по партии.
Так или иначе, однажды я спросил ее полушутя, является ли она членом Арампрова.
— Чушь собачья, — ответила моя знакомая. — Фашистская провокация. Никакого Арампрова не существует. Я бы знала.
— А если бы существовал, вступила бы?
— Ну, смотря, чем там занимаются.
— Свергают правительство Америки.
— А ты не считаешь, что монополистический капитализм со свойственным ему подавлением рабочего класса и финансированием войн через марионеточные режимы заслуживает того, чтобы его свергли?
— Значит, вступила бы, — сказал я.
Но даже Лиз не могла вступить в Арампров, если Арампрова не существовало в природе. Я больше никогда не видел ее после того, как она бросила мне окурок в ресторанчике Ларри Блейка; партия запретила ей иметь со мной дело, а Лиз была очень дисциплинированна. Все же я не думаю, что она сумела выдвинуться в рядах партии — слишком уж покорно принимала распоряжения, да и вечно их путала. Интересно, что с ней стало? Вряд ли ее интересовало, что стало со мной; после того как партия объявила меня нежелательной персоной, для Лиз я перестал существовать.
Однажды за ужином с Николасом и Рэйчел в разговоре всплыла тема Арампрова. Социалистическая рабочая партия вынесла резолюцию, осуждающую и сенатора Фримонта и Арампров: одного как руку американского империализма, другого — как руку воинствующей Москвы.
— Ну, вы там в СРП настоящие оппортунисты, — прокомментировал Николас.
Рэйчел одарила его снисходительной улыбкой ученой девицы.
— Ты еще встречаешься с тем парнем? — спросил Николас, имея в виду функционера СРП, которым увлекалась Рэйчел.
— А ты еще сохнешь по жене босса? — парировала она.
— Ну… — пробормотал Николас, вертя на столе чашку с кофе.
— Фримонт сделал великолепный ход, — вмешался я. — Денонсировал организацию, которая никогда не существовала, которую сам же выдумал!.. И заявил, что она пронизывает всю Америку. Никто не в состоянии ее уничтожить. Никто не в состоянии от нее спастись. Никто не знает, где нанесет она удар.
— В Беркли, — сказал Николас.
— В Канзасе, в Солт-Лейк-Сити… где угодно. Фримонт может организовывать антиарампровские отряды, правоуклонистские молодежные группы, которые будут сражаться со всеми проявлениями врага, обмундированные и вооруженные отряды воинствующих юнцов. Да эта идея его в Белый дом приведет!..
Я шутил. Но, как мы все знаем, я оказался прав. После убийства Джона Кеннеди, после убийства его брата, после убийства почти всех видных политических деятелей США на это понадобилось всего несколько лет.

Глава 4

Все эти убийства, совершенные якобы психами-одиночками, имели общую цель: избрание Ферриса Ф. Фримонта. Иначе ему ничего не светило. Он не мог победить в честном соперничестве. Несмотря на агрессивные лозунги и поведение, Фримонт был пустышкой. Наверное, когда-то один из его помощников указал ему: «Если ты хочешь попасть в Белый дом, Феррис, тебе придется убить всех конкурентов». Фримонт принял совет к исполнению, начал действовать с 1963 года и успешно строил свою карьеру при администрации Линдона Джонсона. Когда Линдон Джонсон ушел в отставку, путь был свободен. Человеку, который не мог состязаться, состязаться и не пришлось.
Нет смысла сейчас рассуждать об этике Ферриса Фримонта. Время уже вынесло свой приговор, приговор всего мира — кроме Советского Союза, который до сих пор относится к нему весьма уважительно. Не исключено, что Фримонт напрямую работал под диктовку СССР и получал оттуда финансовую помощь. Так или иначе, его поддерживали Советы, его поддерживали правые, и в конце концов, в отсутствие других кандидатов, его поддерживали почти все. Он стал президентом на волне народного энтузиазма. А за кого еще было голосовать?
Можно задаться вопросом: почему столь разные группы, как американская интеллектуальная элита и советские стратеги поддерживали одного и того же человека? Я не политолог, но Николас однажды заметил: «И те и другие тяготеют к коррумпированным лидерам — чтобы легче было ими управлять. Советы и яйцеголовые любят марионеток. И всегда будут любить, потому что по своей сущности обожают приставлять пистолет к виску».
Никто не приставлял пистолет к виску Ферриса Фримонта. Он сам был пистолетом — нацеленным на нас. На тех людей, которые его избрали.
Николас тоже никак не был политологом. Он понятия не имел, как сформировались силы, стоящие за Феррисом Фримонтом; он понятия не имел, что такие силы вообще существуют. Подобно большинству из нас, он просто ошеломленно наблюдал, как ведущих политических деятелей одного за другим убивали, как быстро шел к власти Фримонт. Происходящее казалось абсурдным.
Есть такая крылатая латинская фраза, раскрывающая пружины любой интриги: «Кому выгодно?» Когда были убиты Джон Кеннеди, и Бобби Кеннеди, и доктор Кинг, нам следовало спросить себя: «Кому выгодно?» Это было невыгодно всем американцам, кроме одного второсортного человечка, который мог теперь попасть в Белый дом и там остаться. У которого в противном случае не было бы никаких шансов на успех.
С другой стороны, наше блуждание в потемках простительно. В конце концов, в Америке никогда ничего подобного не происходило. В отличие от других стран. В России прекрасно знают, как все это делается; знают и в Англии — взять, к примеру, Горбатого Дика, как называет Шекспир Ричарда III.
Впрочем, я не собираюсь рассказывать о том, как Феррис Фримонт пришел к власти. Я хочу рассказать о его упадке. Фактическая сторона дела известна, но вряд ли кто-либо догадывается о потайных механизмах его поражения. Я собираюсь рассказать о Николасе Брейди и друзьях Ника.
Хотя я оставил работу в книжном магазине, чтобы посвятить все время литературному труду, я частенько с удовольствием заглядывал в «Университетскую музыку», чтобы послушать новые пластинки и перекинуться парой слов с Николасом. К 1953 году Брейди практически стал управляющим — решал вопросы с поставщиками, оформлял все документы. Владелец, Герб Джекмэн, открыл магазин в Кенсингтоне и занимался только им — ближе к дому. Пэт все еще работала в Беркли, вместе с Николасом.
Я и не догадывался, что у Герба было плохо с сердцем. В 1951-м он перенес инфаркт, и врач посоветовал ему отойти от дел. Джекмэну едва исполнилось сорок семь, и он не мог выйти на пенсию; вместо этого он купил крохотный магазинчик в Кенсингтоне — покупатели туда заходили разве что по субботам.
Иногда по субботним вечерам Герб и его приятели собирались в подсобке магазина «Университетская музыка» поиграть в покер. Порой к ним присоединялся и я. В этом кругу все знали о состоянии здоровья Герба. Его приятели в основном были мелкими коммерсантами из близлежащего района и имели общие интересы. Общими были и проблемы — например, распространение торговли наркотиками на Телеграфную улицу. Все понимали, что нас ждет. Николас впоследствии говорил, что Герба доконала увиденная сценка — уличные торговцы открыто толкают травку прохожим.
А еще я играл в покер с Тони Бучером и его друзьями, тоже писателями-фантастами. Николас в покер не играл — интеллектуалы не увлекаются картами, а Николас был типичным интеллектуалом, для которого существуют только книги, пластинки и маленькие кафе. Когда им с Рэйчел хотелось размяться, они отправлялись прямо в Сан-Франциско, в кафешки Норт-Бича, однако предварительно всегда заходили в Чайнатаун и обедали в одном и том же — по их утверждению, самом старом — китайском ресторанчике на Вашингтонской. Там был один официант-коротышка по имени Уолтер, который, по слухам, кормил бесплатно бездомных студентов — тех, кто в свое время из битников превратятся в хиппи. Николас никогда не был битником или хиппи, но, несмотря на свою интеллектуальность, смахивал на них джинсами, кедами, короткой бородой и всклокоченными волосами.
Для самого Николаса тяжелейшей проблемой было отсутствие перспектив. Он боялся, что ему всю жизнь придется провести за прилавком магазина пластинок. Это чувство усиливалось по мере того, как Рэйчел подходила к получению степени. Николасу казалось, что она поглядывает на него сверху вниз. Ему казалось, что в Беркли, университетском городе, вообще подавляющее большинство смотрит на него сверху вниз. Это был трудный период для Николаса.
Именно тогда с ним произошло другое паранормальное явление. Он рассказал мне о случившемся на следующий день.

Дело касалось Мехико. Николас никогда не был в Мехико и мало что о нем знал. Поэтому его так поразили красочность и детальность видения: каждый автомобиль, каждое здание, каждый человек на тротуаре или в ресторане были четко очерчены. Перед ним предстал большой современный город, только уличные шумы были несколько приглушены, словно отодвинуты на второй план, на уровень бормотания — ни одного внятного слова. Никто с Николасом не разговаривал; в видении вообще не было конкретных действующих лиц — только машины, рекламные щиты, магазины, рестораны… Так продолжалось часами, в неестественно ярких цветах, словно все было нарисовано акриловыми красками.
Странным было и время, когда произошло видение — днем. Часа в два пополудни (в выходной) Николас вдруг почувствовал сонливость и прилег на диван в гостиной. И началось… Потом он засек время: сон длился восемь часов. Восемь часов осмотра Мехико — и совершенно бесплатно!
— Со мной словно пытался вступить в связь иной разум. Описывал мне непрожитую жизнь, — позднее признался Николас, — жизнь, которую мог бы прожить я, то, что я мог бы испытать.
С этим спорить было нельзя. Его серое существование в Беркли просто требовало подобной отдушины.
— Может, тебе следует переехать в Южную Калифорнию? — предположил я.
— Нет, это был Мехико — столица иностранного государства.
— Ты никогда не думал перебраться в Лос-Анджелес?
— Со мной общался гигантский, мощнейший разум! Через необозримые пучины космоса! С другой звезды!
— Зачем это ему понадобилось?
— Очевидно, он почувствовал мою нужду. Я думаю, он стремится направить мою жизнь к некой великой цели, для меня самого пока еще невообразимой. Я… — Николас смутился и понизил голос. — У меня есть для него имя: Всеобъемлющая Активная Логическая Интеллектуальная Система А. «А» — потому что их может быть много. То, что пыталось вступить со мной в контакт, в полной мере обладает всеми этими характеристиками: огромное, активное, разумное и представляет из себя однородную систему.
— Ты все это понял, увидев Мехико?
— Я почувствовал это, познал интуитивно. Порой я не сплю по ночам, пытаюсь вступить с ним в связь… Должно быть, это результат моих многолетних призывов.
Я обдумал употребленное им слово «призыв» и понял, что мой друг имел в виду молитву. Он молился, хотя слово «молитва» не произнес бы ни за что на свете.
Позже выяснилось, что у него были и другие контакты с так называемым ВАЛИСом: один и тот же часто повторяющийся сон, в котором к глазам Николаса подносили тяжелые фолианты, чем-то напоминающие первые издания Библии. Он неизменно пытался прочесть, что там написано, однако безуспешно; к утру все забывалось. Хотя не исключено, что подсознательно он впитал очень много. Из слов Николаса складывалось впечатление, что во сне с ним проводили ускоренный курс обучения. Чему — ни он, ни я сказать не могли.

Глава 5

Так продолжалось довольно долго. Год спустя Николас по-прежнему видел во сне страницы текста. К тому времени выяснилась одна любопытная деталь — периодически просыпаясь и засыпая, он установил, что текст появляется между тремя и четырьмя часами утра.
— Это должно что-то означать, — сказал я.
Единственные слова, которые Николас прочитал и запомнил, были напрямую связаны с ним самим, хотя он не сомневался, что его имя в тексте упоминается часто.
Слова были такими:

ПРОДАВЦУ ПЛАСТИНОК В БЕРКЛИ ПРЕДСТОИТ МНОГО ТРУДНОСТЕЙ, НО В КОНЦЕ КОНЦОВ НЕПРЕМЕННО…

И все, больше он не помнил. В том сне, представьте, кто держал книгу? Я! Стоял, держа ее раскрытой на нужной странице, и предлагал ему прочитать.
— А ты уверен, что с тобой общался не Бог?
Это была непопулярная тема в Беркли; в Беркли вообще не принято было говорить о Боге. Я сказал это специально, чтобы подразнить Николаса. Он сам признался, что огромные древние книги напоминают ему Библию; сам провел эту связь. Тем не менее он предпочитал иную теорию: будто с ним вошел в контакт внеземной разум — и продолжал рассказывать мне о всех событиях. Если бы Николас думал, что ему является Господь Бог, он, безусловно, прекратил бы разговоры со мной и обратился к священнику.
Так или иначе, с тех пор как во сне он увидел меня, я не имел права оставаться в стороне. И все же именно потому, что я был писателем-фантастом, я не мог серьезно относиться к теории Николаса. Подобный образ мышления был мне чужд. Мне так часто приходилось сочинять про жизнь в иных звездных мирах, что я не верил даже в летающие тарелки. Для меня все это были выдумки, фантастика. Из всех людей, кого только мог выбрать Николас, чтобы излить душу, я, очевидно, был самым плохим исповедником.
Лично я считал, что Николас обратился к миру фантазий, чтобы хоть как-то скрасить свое унылое существование. Без общения с ВАЛИСом его жизнь погрузилась бы в непроглядный мрак. Продавец пластинок среди интеллектуалов… нет, он не мог этого вынести. Классический пример подсознательного ухода от реальности.
Несколько лет я придерживался этой теории. Пока в конце шестидесятых не увидел собственными глазами, как ВАЛИС спас жизнь сыну Николаса и Рэйчел — вылечил малыша от врожденного дефекта. Но это было позже.
Выяснилось, что Николас, не желая показаться сумасшедшим, с самого начала рассказывал мне далеко не все. Он отдавал себе отчет в том, что не должен был бы испытывать того, что испытывал, и уж тем более не должен об этом распространяться. И выбрал меня, потому что я писал научную фантастику и, следовательно, по его мнению, более восприимчив к идеям контакта с внеземным разумом.
Рэйчел, его жена, заняла самую жесткую и обидную позицию. Николас, едва он только при ней начинал обсуждать ВАЛИС, подвергался неописуемым насмешкам и оскорблениям. Можно было подумать, что он стал одним из Свидетелей Иеговы — еще один объект безграничного презрения со стороны высокообразованной женушки. Свидетель Иеговы или член Союза молодых республиканцев — безразлично, пасть ниже уже невозможно; главное, принадлежность к людям, которые никак не относятся к категории Человек Разумный. В сущности, Рэйчел была невиновата, разве что, по моему глубокому убеждению, ей следовало избегать излишней жестокости, а просто отправить Николаса в психиатрическую лечебницу на какую-нибудь групповую терапию.
Я по-прежнему считал, что ему лучше уехать в Южную Калифорнию — хотя бы для того, чтобы вырваться из Беркли. И Николас в конце концов поехал — но только на экскурсию в Диснейленд. Все же, согласитесь, тоже путешествие, как-никак перемена мест. Понадобилось привести в порядок машину, сменить покрышки. Он и Рэйчел уложили спальные мешки, палатку и походную плиту в багажник «плимута» и выехали, намереваясь, чтобы экономить деньги, ночевать на пляжах.
По официальной версии это был отпуск. В действительности же (признался Николас мне, своему лучшему другу) у него была и иная, тайная цель, о которой он не сказал даже хозяину магазина Гербу Джекмэну — посетить в Бербанке фирму «Новая музыка». Не исключалось, что после бесед с их руководством Николас перейдет туда работать. Таков был план представителя фирмы на Западном побережье Карла Дондеро, который Николасу симпатизировал и тоже хотел вытащить его из Беркли.
К сожалению, Карл Дондеро не учел некоторых крайне неприятных фактов: что Лос-Анджелес как магнитом притягивает всех чокнутых и чудиков; что все религиозные, паранормальные и оккультные течения здесь зарождались или сюда стекались; что Николас Брейди, если бы он переехал в Лос-Анджелес, оказался бы в окружении подобных людей и его состояние скорее ухудшилось бы. Чего можно было ожидать от Николаса в этом сумасшедшем городе? Очевидно, его и без того слабая связь с реальностью вскоре совсем растаяла бы.
Однако сам Николас никуда переезжать не собирался — слишком сроднился с Беркли. Он лишь с нетерпением ждал ужина с руководством отдела исполнителей и репертуара фирмы «Новая музыка»: они будут подпаивать и уговаривать его, а он гордо скажет им «нет» и вернется в Беркли — получив заманчивое предложение и отвергнув его. Таким образом продавец пластинок в магазине на Телеграфной авеню наконец сам определит свою судьбу.
Но когда Николас все-таки попал в округ Орандж и Диснейленд и покатался по окрестностям на своем стареньком «плимуте», он обнаружил кое-что для себя неожиданное, то, что я предполагал в качестве шутки. А именно — все это сильно напоминало пейзаж из его сна: мексиканские здания, мексиканские кафе и маленькие деревянные дома, полные мексиканцев. Я оказался прав. Увиденное сильно повлияло на планы Николаса относительно работы в «Новой музыке».
Они с Рэйчел вернулись в Беркли; однако теперь, обнаружив, что точная копия мира его сна существует в реальности, Николас был неудержим.
— Я прав, — сказал он мне дома. — Это не сон. ВАЛИС показал мне, где я должен жить. Там ждет меня судьба, ни с чем не сравнимая. Она ведет к звездам.
— А ВАЛИС тебе сообщил, в чем именно заключается твоя судьба?
— Нет. — Николас покачал головой. — Все станет ясно, когда придет пора. Это как у шпионов: знаешь только то, что тебе необходимо. Если увидеть всю картину, можно сойти с ума.
— Значит, ты бросишь работу и переедешь в округ Орандж только потому, что тебе приснился сон?
— Дома, люди, даже дорожные знаки — все совпадает до мельчайших деталей. ВАЛИС указал мне место!
— Прежде спроси его зачем. Ты имеешь право знать, во что впутываешься.
— Я ему доверяю.
— А вдруг он — воплощение зла?
— Зла? — Николас изумленно посмотрел мне в глаза. — Да ВАЛИС — средоточие добра во Вселенной!
— Я бы не стал так уж слепо верить, — произнес я, — если бы дело касалось меня и моей жизни. Подумай, Ник! Ты бросаешь дом, работу, друзей — и все из-за сна… видения! Может, ты просто ясновидец?
Я написал несколько рассказов и роман «Мир, который создал Джонс» о предсказателе, где ясновидение рассматривал как дар весьма сомнительной полезности. В рассказах, а особенно в романе, мой герой оказывался в замкнутом круге: он был вынужден, как сейчас Николас, в точности следовать увиденной прежде картине; герой пал жертвой детерминизма, вместо того чтобы обрести свободу действий. Предвидение приводило не к возможности сделать свободный и правильный выбор, а к некому мрачному фатализму, наподобие того, что демонстрировал сейчас Николас: он должен переехать в округ Орандж, потому что год назад видел его во сне. С точки зрения логики — полная ахинея.
Я готов был согласиться с тем, что Николас действительно видел во сне точную копию городка, который он затем узрел воочию, но считал это проявлением личных паранормальных способностей Николаса и никак не посланием от внеземного существа. Того требовал элементарный здравый смысл. Да и принцип Оккама подтверждал мою версию — простейшую. Зачем приплетать некий всесильный Разум?
Николас, однако, придерживался совсем иной точки зрения.
— Дело не в том, чья теория более «экономична»; дело в том, чья верна! Ну посуди: я не могу находиться в общении сам с собой — откуда мне знать ожидающую меня судьбу? Только надчеловеческий, высший разум способен знать такое.
— Выходит, твоя судьба ждет в Диснейленде? Будешь жить под качелями, ходить в общественный туалет, питаться кокой и гамбургерами, которые там продают… Что еще нужно человеку?
Слушавшая все это Рэйчел кинула на меня яростный взгляд.
— Я делаю то же самое, что и ты — посмеиваюсь над ним, — пожал я плечами. — Ты не хочешь уехать из Беркли?
— Я никогда не буду жить в округе Орандж! — прошипела Рэйчел.
— Вот видишь, — сказал я Николасу.
— Мы, наверное, разойдемся, — ответил Николас. — Она останется в университете, а я смогу искать свою судьбу.
Дело принимало серьезный оборот. Развод, базирующийся на сновидении. Мужчина оставляет жену, потому что видел во сне иностранный город… оказавшийся в десяти милях от Диснейленда, возле апельсиновых плантаций… Дико, абсурдно. И все же Николас не шутил. А ведь они были женаты много лет.
Развязка наступила три года спустя, когда Рэйчел обнаружила, что забеременела — спирали в те дни не отличались надежностью. Так завершилась ее университетская карьера. После рождения маленького Джонни было уже все равно, где жить. Рэйчел раздалась и обрюзгла, перестала следить за собой, забыла науку и целыми днями смотрела телевизор.
В середине шестидесятых они переехали в округ Орандж. А через несколько лет Феррис Ф. Фримонт стал президентом Соединенных Штатов.

Глава 6

Как относиться к другу, чьей жизнью управляют со звезд?
Я редко видел Николаса с тех пор, как они с Рэйчел переехали, но во время встреч — иногда приезжали они, иногда я прилетал погостить в Диснейленд — Николас посвящал меня во все детали своих с ВАЛИСом планов. Теперь они общались часто. Так что с этой точки зрения переезд стоил того.
Да и работа в «Новой музыке» оказалась гораздо лучше, чем работа продавца пластинок в магазине. Торговать пластинками в розницу — это тупик, и Николас всегда это понимал, в то время как область звукозаписи открывала широкое поле деятельности. Вошел в силу рок, и хотя «Новая музыка» специализировалась на народном творчестве, влияние рока сказывалось. По словам Николаса, они едва не подписали контракт с «Питером, Полом и Мэри» и безоговорочно отвергли «Кингстон-трио». Николас работал в отделе исполнителей и репертуара и сам прослушивал новых певцов, инструментальщиков и группы. Он не мог лично подписывать контракты; зато имел право давать претендентам от ворот поворот и с удовольствием им пользовался — большой карьерный рост с тех пор, как он менял туалетную бумагу за кабиной номер три!..
Наконец абсолютный слух, глубокое знание вокала, приобретенное частыми прослушиваниями уникальных записей в «Университетской музыке», и природное чутье стали приносить Николасу деньги. Карл Дондеро не ошибся: помогая Николасу, он помог и «Новой музыке».
— Значит, теперь у тебя классная работа, — произнес я, устроившись в гостиной их квартиры в Пласенсии.
— Вот, скоро еду в Хантингтон-Бич прослушивать Дядюшку Дэйва Хаггинса и его «Электрических барабанщиков», — сказал Николас. — Думаю, мы заключим с ними контракт. В сущности, они играют фолк-рок. Чуть-чуть смахивает на отдельные вещи «Благодарных мертвецов».
Мы слушали пластинку «Джефферсон эйрплэйн» — довольно неожиданно для меня после любимой Николасом в Беркли классической музыки. Грейс Слик исполняла «Белого кролика».
— Клевая чувиха! — заметил Николас.
— Да, певица что надо, — согласился я. Я совсем недавно заинтересовался роком, и особенно мне понравилась группа «Джефферсон эйрплэйн». — Жаль, что она вам не подходит.
— О, я теперь клевых чувих вижу знаешь сколько? Многие начинающие исполнители «кантри» — девушки. Обычно совершенные бездари, наслушаются и копируют кого-нибудь, ничего оригинального.
— Итак, ты стал вершителем судеб, — заметил я.
Николас молчал, вертя в руке бокал с вином.
— И каково тебе? Приятно?
— Знаешь… — Николас замялся. — Хуже всего — смотреть на их лица, когда говоришь «нет». Это… — Он взмахнул рукой. — У них такие надежды! Надежда гонит их со всех концов земли в Голливуд… Вот сегодня была одна девушка — добиралась от Канзаса на попутках с пятнадцатидолларовой учебной гитарой. Берет от силы пять аккордов, поет по нотной тетрадке. Мы обычно не прослушиваем, если они уже где-то не играют. Нельзя же прослушивать всех подряд, — закончил Николас грустно.
— Что новенького сообщает ВАЛИС? — спросил я, надеясь, что теперь, обогащенный опытом более насыщенной жизни, Николас не слышит больше голоса и не читает во сне книги.
На лицо друга легло странное выражение. За все время появления этой темы он, казалось, впервые не желал ее обсуждать.
— Я… — Николас сделал мне знак рукой и вышел из гостиной в спальню. — Рэйчел ввела правило, — сказал он, прикрыв за мной дверь. — При ней и не заикаться об этом… Послушай, я кое-кого обнаружил. Качество связи с ним — или с ней, или с ними — зависит от ветра. Когда поднимается ветер — а здесь он дует из пустыни на восток и на север, — слышно гораздо лучше. Я делал записи. Гляди. — Николас выдвинул ящик туалетной тумбочки, там лежало около сотни машинописных листов бумаги; в углу комнаты, на маленьком столике, стояла портативная пишущая машинка. — Я многого тебе не рассказывал о своих контактах с ними. Именно с ними. Похоже, они могут сливаться и образовывать единое тело или разум, как некая плазматическая форма жизни. Полагаю, они где-то в стратосфере.
— Боже, — пробормотал я.
— Им кажется, — убежденно продолжал Николас, — что мы живем в отравленном океане. Я часто вижу сны как бы с их точки зрения: они смотрят вниз — я смотрю вниз — на какой-то стоячий водоем.
— Смог? — предположил я.
— Они его ненавидят. И ни за что туда не спустятся. Ты писатель-фантаст, скажи, возможно ли, что в атмосфере существуют неизвестные нам высокоразвитые формы жизни, которые горячо интересуются нашей жизнью и в состоянии помогать нам, когда считают необходимым? Ведь за долгие века должны были бы накопиться какие-то факты… Скорее — такова одна из моих теорий — они недавно вошли в нашу атмосферу, прибыли с другой планеты или из параллельной вселенной. Не исключено, что они прибыли и из будущего — с тем чтобы помочь нам. Они очень хотят помочь нам. А знают они абсолютно все. И могут перемещаться повсюду без ограничений; у них нет материальных тел — просто сгустки энергии, вроде электромагнитных полей. Вероятно, они иногда сливаются, образуют единую информационную систему, потом расходятся. Разумеется, это лишь мои предположения. Точно мне ничего не известно.
— Почему их слышишь только ты? — спросил я.
— У меня нет логичной теории на этот счет.
— А объяснить они тебе не могут?
— На самом деле я многого не понимаю из того, что они мне говорят, — признался Николас. — Просто чувствую их присутствие. К примеру, они хотели, чтобы я переехал в округ Орандж, тут ошибки не было. Думаю, здесь ближе к пустыне и, когда дует нужный ветер, надежнее связь… Я накупил кучу книг, чтобы изучить феномен: Британскую энциклопедию…
— Но если они существуют, кто-то еще неминуемо…
— Согласен, — кивнул Николас. — Почему именно я? Почему бы им не обратиться к президенту Соединенных Штатов?
— К Феррису Ф. Фримонту?
Николас рассмеялся.
— Понимаю, что ты хочешь сказать. Но на свете столько выдающихся людей! Однажды… Послушай. — Он лихорадочно стал перебирать листы с записями. — Как-то мне показали двигатель с двумя осями, вращающимися в противоположных направлениях. И объяснили принцип действия. Я видел этот проклятый мотор, держал в руках — такой круглый, тяжелый, выкрашенный в красный цвет. Без центробежного вращающего момента, потому что оси крутятся в разные стороны, но с помощью некоего привода образуется единая движущая сила. Какой источник энергии, точно не знаю — может, электричество. Они хотели, чтобы я все это записал, когда проснусь — показали мне остро заточенный карандаш и блокнот. И сказали — никогда в жизни не забуду! — сказали: «Принцип действия известен в твое время». Ты понимаешь, что это значит?! — Николас страшно разволновался, покраснел, слова лились из него потоком. — Они из будущего!
— Не обязательно, — возразил я. — С таким же успехом это может значить, что им просто известно наше будущее.
Николас замер, ошеломленно глядя на меня, беззвучно открывая и закрывая рот.
— Видишь ли, — продолжал я, — существам высшего порядка доступно…
— Это все на самом деле, — тихо произнес Николас.
— Ты о чем?
— Это не выдумка, не рассказ. Фиксируя свои впечатления, я исписал многие страницы: что видел, что слышал, что знаю. Ты знаешь, что я знаю? Все это куда-то движется, вот только куда — пока понять не могу. Они не хотят, чтобы я понял. Собственно, мне сообщают очень мало; такое впечатление, что они умышленно раскрывают как можно меньше. Так что отвали-ка ты со своими научно-фантастическими байками подобру-поздорову. Ясно, Фил?
Наступила тишина. Мы молча смотрели друг на друга.
— А что же мне говорить? — наконец спросил я.
— Просто отнесись к этому серьезно, так, как оно есть: очень серьезное, может быть, очень мрачное дело. Хотел бы я знать… Я чувствую, что они предельно откровенны, идет какая-то смертельная игра, вне нашего понимания. С целью… — Николас замолчал. — Боже, все это чертовски действует на нервы. Если б я с кем-нибудь мог поделиться!..
— Ты выглядишь более зрелым, словно возмужавшим, — заметил я.
Он пожал плечами.
— Уехал из Беркли.
— Теперь ты чувствуешь настоящую ответственность…
— Я и раньше чувствовал ответственность. Нет, просто я начал понимать, что это не шутка.
— Твоя работа…
— При чем тут работа? Не шутка то, что мне сообщают. Хотя, проснувшись, я ничего не помню, все это запоминается где-то в глубине мозга. Попадает в подсознание и там хранится. — Николас поднял глаза и пристально на меня посмотрел. — Знаешь, Фил, я думаю, меня программируют. Рано или поздно по какому-то сигналу или при условленных обстоятельствах программа начнет работать. А я и догадываться ни о чем не буду.
— Даже когда попадешь в условленные обстоятельства?
— Я читал об этом. Все покажется мне совершенно естественным. Каковы бы ни были мои поступки и слова, я буду думать, что веду себя так по собственной воле. Будто постгипнотическое внушение: сам себе объяснишь самые странные, самые гибельные…
Он замолчал, и на этот раз надолго.
— Ты изменился, — повторил я. — Не просто возмужал, а как-то еще…
— Меня изменил переезд. Переезд и та исследовательская работа, которую я веду. Наконец-то у меня появились на нее средства. Герб Джекмэн платил мне жалкие гроши.
— Дело не только в исследовательской работе, — возразил я. — В Беркли полно людей, занимающихся исследовательской работой. У тебя появились новые друзья? Ты с кем-то общаешься?
— В основном с сотрудниками фирмы, — ответил Николас. — С профессионалами музыкального бизнеса.
— Рассказывал им о ВАЛИСе?
— Нет.
— А к психиатру не обращался?
— О черт, Фил, — устало произнес Николас. — Мы оба с тобой знаем, что психиатр тут ни при чем. Когда-то я еще мог об этом подумать — давным-давно, за шестьсот миль отсюда, в сумасшедшем городе. В округе Орандж глупостей не любят; здесь живут здравомыслящие и стабильные люди. Все чокнутые остались к северу, в районе Лос-Анджелеса. Я перемахнул лишние шестьдесят пять миль. Да нет, черт побери, меня специально послали сюда, подальше от всяких параноиков — чтобы я мог размышлять, обрести понимание. Или уверенность. Если я и приобрел что-то, то, наверное, уверенность.
— Пожалуй.
— Там, в Беркли, — тихо продолжал Николас, словно обращаясь сам к себе, — все это казалось… игрой. Лежишь себе тихо ночью и контактируешь с иным разумом… Мы все дети в Беркли, в Беркли не взрослеют. Наверное, поэтому его так ненавидит Феррис Фримонт.
— Перебравшись сюда, ты о нем не забываешь? — спросил я.
— Нет. Перебравшись сюда, я о Феррисе Фримонте не забываю, — загадочно ответил Николас.
Благодаря воображаемому голосу, Николас наконец стал цельным человеком. Останься он в Беркли, он бы жил и умер частичкой человека, так и не познав полноты. Что это за воображаемый голос, спрашивал я себя. Предположим, Колумб услышал воображаемый голос, велевший ему плыть на запад. Колумб поверил — и открыл Новый Свет, изменив ход человеческой истории… В таком случае нам пришлось бы очень трудно, определяя термин «воображаемый», ибо этот голос опосредованным образом затронул всех. Что создает более мощную реальность: «воображаемый» голос, советующий Колумбу плыть на запад, или «реальный» голос, подсказывающий, что затея безнадежна?
Если бы не являющийся по ночам ВАЛИС — манящий, настойчивый, зовущий к счастливому будущему, — Николас посетил бы Диснейленд и вернулся в Беркли. Я это знал, и знал это Николас. Как истолкуют побудительный мотив окружающие — не имеет значения. Важно, что самостоятельно, без посторонней помощи Николас остался бы навечно гнить в своей дыре. Что-то вторглось в его жизнь и уничтожило оковы дурной кармы. Что-то разбило стальные цепи.
Именно так, подумал я, человек перерождается: совершив поступок, который он никогда не мог бы совершить — в случае Николаса, абсолютно немыслимый акт переезда из Беркли в Северную Калифорнию. Все его приятели остались на месте; я остался на месте. Невероятно! Вот он, выросший в Беркли, сидит передо мной в своей современной квартире в Пласенсии (в Беркли нет современных квартир) в цветастой калифорнийской рубашке и слаксах! Он уже вписался в местную жизнь. Эпоха джинсов осталась позади.

Глава 7

Воображаемое присутствие ВАЛИСа — которого Николас выдумал, стремясь заполнить пустоту, — заставило моего друга переродиться. Даже приди он к психиатру, ничего бы не изменилось. Психиатр обратил бы внимание на источник голоса, а не на его мотивы или результаты воздействия. Да что говорить, тот психиатр наверняка до сих пор живет в Беркли. Никакие неосязаемые контакты, никакие призрачные голоса, обещающие счастливую жизнь, его не тревожат. Блажен сон глупца!
— Хорошо, Ник, — промолвил я, — ты победил.
— Что? — Он растерянно взглянул на меня. — А, понимаю. Да, похоже. Фил, как я мог так долго торчать в Беркли? Почему понадобился голос — чужой голос, не мой, — чтобы вести меня по жизни?
— М-мм… — пробормотал я.
— Самое невероятное не то, что я услышал голос ВАЛИСа, послушался его и переехал сюда, а то, что без него, или без них, я никогда и не подумал бы о подобном шаге! Знаешь, Фил, мысль покинуть Беркли, бросить работу у Герба Джекмэна мне даже в голову не приходила!
— Да, это невероятно, — согласился я.
Он был прав. Вот вам Homo обыкновенный: крутится себе по орбите, как мертвый камень вокруг мертвого солнца, без цели и без смысла, глухой, слепой и холодный. Нечто безжизненное, навеки отрезанное от новых мыслей.
— Кто бы они ни были, — продолжал Николас, — я должен доверять им. У меня нет иного выбора. Я все равно сделаю все, что они захотят.
— Думаю, ты поймешь, когда включится программа, — сказал я. Если — отрезвляющая мысль — он вообще запрограммирован.
— Думаешь, пойму? Я буду слишком занят.
Это меня напугало: вот он молнией приходит в движение, будто взрывается, и ничто не в силах его остановить.
— Они… — начал было Николас.
— Пожалуйста, не называй их «они», — попросил я. — Это действует мне на нервы. Было бы гораздо лучше, если бы ты говорил «он».
— Я говорю «они», — объяснил Николас, — потому что видел их несколько. Женщину, мужчину. По меньшей мере двух.
— Как они выглядели?
Николас помолчал.
— Ты понимаешь, разумеется, что это было во сне. Там все искажено. Наше сознание возводит барьеры.
— Для самозащиты, — кивнул я.
— У них по три глаза: два обычных, а третий не со зрачком, а с линзой. Прямо посреди лба. Этот третий глаз видит все. Его можно включать и выключать, и когда он выключен, то совершенно пропадает. Становится невидим. Тогда, — Николас судорожно вздохнул, — они ничем от нас не отличаются. Ничем.
— Боже милосердный…
— Да, — мужественно произнес Николас.
— Они способны говорить?
— Они были немы. И глухи. В таких сферических камерах, вроде батискафа, оплетенных проводами — всякое там электронное оборудование, чтобы они могли общаться с нами, чтобы их мысли превращались в слова, которые мы слышим и понимаем, и чтобы они могли понимать нас. Это им дается с трудом, с большим напряжением.
— Не уверен, что я хочу знать.
— Черт побери, да ты же об этом все время пишешь! Я наконец прочитал кое-какие твои…
— Я пишу фантастику. Вымысел.
— У них увеличенные черепные коробки, — сказал Николас.
— Что? — переспросил я. Я не поспевал за ним. Все это было для меня чересчур.
— А как иначе поместился бы третий глаз? Массивный удлиненный череп — как у египетского фараона Эхнатона. И у двух его дочерей. А у его жены череп был самый обычный.
Я распахнул дверь и вернулся в гостиную, где сидела Рэйчел.
— Он свихнулся, — пробормотала она, не отрываясь от книги.
— Точно, — сказал я. — Совсем спятил. Вот только не хотел бы я здесь оказаться, когда сработает его программа.
Рэйчел, промолчав, перевернула страницу.
Выйдя вслед за мной из спальни, Николас приблизился к нам, протягивая в руке клочок бумаги.
— Вот этот знак они показывали мне несколько раз — две пересекающиеся дуги. Гляди. Немного похоже на знак рыбы у ранних христиан. Интересно, что если одна дуга…
Откуда-то из загадочного изображения в лицо Николаса ударил багровый луч света. Он закрыл глаза, скривился от неожиданности и боли, выронил листок бумаги и быстро приложил руку ко лбу.
— У меня вдруг страшно разболелась голова…
— Вы видели этот странный луч света? — воскликнул я.
Рэйчел отложила книгу и встала.
Николас отвел руку, открыл глаза и поморгал.
— Я ослеп, — хрипло произнес он.
Наступила тишина. Все мы стояли молча, не шевелясь.
— Нет, никакого луча я не видел, — наконец проговорил Николас. — А теперь вижу розовые пятна… Кое-что становится понятным.
К нему подошла Рэйчел, мягко взяла его за плечо.
— Ты лучше присядь.
Странным, почти механическим голосом Николас нараспев произнес:
— Рэйчел, у Джонни есть врожденный дефект.
— Доктор сказал, что он совершенно…
— У него паховая ущемленная грыжа в мошоночном мешочке. Требуется срочное хирургическое вмешательство. Немедленно позвони доктору Эвенстону. Скажи, что ты везешь Джонни в приемный покой больницы святого Иуды в Фуллертоне. Вели ему ждать там.
— Прямо сейчас, ночью? — ошеломленно пролепетала Рэйчел.
— Джонни грозит смерть. — И, закрыв глаза, Николас повторил свое сообщение, слово в слово, с той же интонацией.
Глядя на него, я испытывал странное чувство: как будто, несмотря на то что его глаза закрыты, Николас видит произносимые слова, читает их словно по шпаргалке.

Я поехал вместе с ними в больницу. Машину вела Рэйчел; Николас из-за продолжающихся перебоев со зрением сидел рядом, держа на руках малыша.
Их лечащий врач, доктор Эванстон, явно раздраженный, ждал в приемном покое. Сперва он заявил, что несколько раз внимательнейшим образом осматривал Джонни на предмет возможной грыжи и ничего не обнаружил; потом взял ребенка и куда-то с ним исчез. Шло время. Когда наконец доктор Эванстон вернулся, он неохотно признал, что при обследовании ребенка действительно обнаружена паховая грыжа и в связи с возможностью ущемления требуется срочная операция.
На обратном пути в Пласенсию я спросил:
— Кто эти люди, эти голоса?
— Друзья, — коротко ответил Николас.
— Они явно пекутся о твоем благополучии. И благополучии твоего ребенка. Причем обладают большой силой!
— Они не исцелили Джонни, а просто передали мне информацию, — сказал Николас. — Если…
— Именно исцелили, — подчеркнул я и развил свой тезис. Доставить ребенка к врачу и обратить его внимание на врожденный дефект — что это, как не исцеление? Зачем прибегать к сверхъестественным силам, когда под рукой обычные средства? Я припомнил, что сказал Будда, увидев, как некий предполагаемый святой идет по воде: «За грош я мог бы переправиться на пароме». Даже для Будды практичнее было бы пересечь реку нормальным способом.
Николас не понял моей мысли; он, казалось, до сих пор не пришел в себя: все потирал лоб и глаза, а Рэйчел вела машину.
— Информация была передана разом, так сказать одним залпом, в компьютерной науке это называется аналоговый метод, в отличие от цифрового, — промолвил он.
— Ты уверен, что они друзья? — резко спросила Рэйчел.
— Любой, кто спасет жизнь моего мальчика, мне друг, — ответил Николас.
— Если они способны передать столь исчерпывающую и точную информацию прямо тебе в голову одной вспышкой света, — заметил я, — то тем более могли дать тебе знать, кто они такие, откуда и чего хотят. А раз ты сомневаешься, значит, эти сведения умышленно утаивают.
— Если бы я знал, — ответил Николас, — я мог бы рассказать. Они не желают…
— А почему? — перебил я.
— Это противоречит их целям, — произнес Николас, подумав. — Они выступают против… — Его голос затих.
— Оказывается, ты многого мне не говорил, — сказал я.
— Все записано там, на страницах книги. — Николас помолчал, затем продолжил: — Им приходится действовать очень осторожно. Иначе все провалится. — Он не стал пояснять. Очевидно, и не знал-то больше ничего. То, чем он располагал, состояло скорее всего из догадок, появившихся за долгие месяцы размышлений.
Во мне давно уже назрела целая речь. Теперь я дал себе волю:
— Существует вероятность — правда, надо отметить, очень небольшая, — что ты имеешь дело с явлениями религиозного характера, непосредственно общаешься со Святым Духом, проявлением самого Господа Бога. Мы все из Беркли, там выросли и невольно ограничены мирскими взглядами университетского городка; мы не расположены к теологическому восприятию мира. Но исцеление, насколько мне известно, типичное чудо Святого Духа… Слышал какие-нибудь незнакомые языки? — спросил я Николаса. — У себя в голове?
Он замялся и наконец кивнул.
— В снах.
— Глассолалия?
— Древнегреческий. Проснувшись, я как-то записал несколько слов — в таком виде, как запомнил. У Рэйчел был годичный курс древнегреческого; мы проверили по словарю и убедились. В книге Деяний Апостолов, в Библии, другие народы понимали слова апостолов — в Пентекосте, когда на них впервые снизошел Дух. Глассолалия — не бессмысленная белиберда, а незнакомые иностранные языки. Святой Дух вкладывает их тебе в голову, чтобы ты мог нести слово Божье по всему миру. Я сам думал, что это белиберда, пока не занялся исследованиями.
— Ты читал Библию? — спросил я. — Ну, в своих исследованиях?
— Новый Завет и Книги Пророков.
— Ник никогда не знал греческого, он был уверен, что это ненастоящие слова, — вставила Рэйчел.
Жесткие язвительные нотки исчезли из ее голоса; беспокойство, страх за Джонни сделали свое дело.
— Когда Ник осторожно поведал о снах на греческом некоторым знакомым, интересующимся оккультным, они заявили: «Предыдущая жизнь. Ты — перевоплощение древнего грека». Но, по-моему, это не так.
— А что же это, по-твоему? — спросил я.
— Не знаю. Именно греческие слова заставили меня впервые серьезно отнестись к этой истории. А сегодня вот диагностирование Джонни. К тому же я сама видела коснувшийся его розово-багряный луч света… Честно, Фил, просто ума не приложу. Похоже, Ник воспринимает некие проявления могущественных сверхъестественных существ — смутные, искаженные образы, совершенно недостаточно для того, чтобы можно было строить версии. Похоже, они из глубокого прошлого. На это указывает язык двухтысячелетней давности.
Внезапно хриплым голосом заговорил Николас:
— Во мне кто-то пробуждается — спустя две тысячи лет или около того. Еще не пробудился, нет, но его время близится. Ему обещали это… давно, когда он был живым, как мы.
— Это человек? — поинтересовался я.
— Да, безусловно. — Николас кивнул. — Вернее, был человеком. Программа, которую в меня заложили, — пробудить его. Эта личность для них очень важна. Я не знаю почему. Я не знаю, кто он такой. Я не знаю, что он будет делать. — Николас замолчал, а потом произнес тихо, будто обращаясь к самому себе: — Я не знаю, что случится со мной, когда это произойдет. Может, у них вообще нет на меня планов.
— Не кажется ли тебе, что ты гадаешь на кофейной гуще? — спросил я. — У тебя ведь нет достоверных данных?
— Нет, — признал Николас.
— Давно у тебя появилось это предположение?
— Не знаю. Я их записываю.
— В порядке убывания вероятности?
— В том порядке, в каком они ко мне приходили.
— И каждое, — подхватил я, — в то время казалось тебе правильным.
— Одно из них наверняка правильное, — произнес Николас. — В конце концов я пойму. Я обязан понять.
— Ты и в могилу можешь сойти в полном неведении, — сказала Рэйчел.
— Рано или поздно я пойму, — упрямо пробормотал Николас.
Или нет, подумал я; возможно, Рэйчел права. Николас будет вечно бродить в потемках, кипа записей разбухнет от новых теорий, каждая — все более мрачная, смелая, дерзкая. А потом личность, которая сейчас ворочается внутри моего друга, войдет в силу, возьмет все в свои руки и закончит записи за него. Николас сколько угодно может писать: «Я думаю… полагаю, что… уверен… наверняка…» А потом древний человек пробудится к жизни и запишет последнюю строку: «Он был прав. Так и есть — это я».
— Во всей этой истории меня постоянно волновало одно, — сказала Рэйчел. — Как он поведет себя по отношению ко мне и Джонни, если его сумеют пробудить? По-моему, сегодняшние события показали, что он будет заботиться о Джонни.
— А возможностей у него больше, чем у меня, — добавил Николас.
— И ты не станешь сопротивляться? — возмутился я. — Будешь пассивно ждать, пока он тебя одолеет?
— Я жду этого с нетерпением, — сказал Николас.
— У вас тут поблизости сдается квартира? — спросил я Рэйчел. В конце концов, почему бы писателю не пожить там, где ему вздумается? Разве он привязан к одному месту?
— Думаешь, твое присутствие ему поможет? — чуть улыбнулась Рэйчел.
— Ну что-то вроде этого, — ответил я.

Глава 8

Они оба очевидно смирились с тем, что в Николаса вторглось нечто; в их поведении сквозила покорность. Мне же все происходящее казалось неестественным, кошмарным, чем-то таким, от чего надо отбиваться любыми доступными способами. Поглощение человеческой личности этим… ну, в общем, тем, что поглощало — чудовищно!
При условии, что теории Николаса верны; на самом-то деле он скорее всего заблуждается. И все равно, я хотел быть рядом. Многие годы Николас был моим лучшим другом и все еще оставался им, хотя нас разделяли шесть сотен миль. Кроме того, мне тоже стала нравиться Пласенсия.
— Красивый жест, — сказала Рэйчел. — Не покинуть друга в трудное время…
— Это больше, чем жест, — возразил я.
— Пока ты еще окончательно не переехал, хочу вам обоим кое-что рассказать. Я сама только вчера узнала, совершенно случайно. Еду я по какой-то маленькой улочке, просто так еду, наобум — хочу, чтобы Джонни успокоился и заснул — и вдруг вижу зеленый дощатый домик с мемориальной доской: «Здесь родился Феррис Ф. Фримонт». Представляете?!
— Ну сейчас его здесь нет, — резонно указал Николас. — Он в Вашингтоне, в трех тысячах миль отсюда.
— Но каков гротеск! — воскликнула Рэйчел. — Жить в городе, где родился тиран! Родился в таком же, как он сам, жалком маленьком домике отвратительного цвета… Я из машины, конечно, не вылезла, не хотела и близко подходить, но видно было, что дом открыт и там ходят люди. Вроде как в музее: вот его учебники, а вот постелька, где он спал…
Николас повернулся и посмотрел на жену странным внимательным взглядом.
— И никто вам об этом не говорил? — спросил я.
— Похоже, здесь об этом говорить не хотят, — ответила Рэйчел. — Я имею в виду местных жителей. Похоже, они предпочли бы держать это в тайне. Думаю, Фримонт платит из собственного кармана, чтобы из его дома сделали музей.
— Знаешь, а я бы туда сходил, — промолвил я.
— Фримонт, — с задумчивым видом произнес Николас. — Величайший лжец в истории мира. Наверное, он родился совсем не там. Просто специалисты по общественным связям выбрали это место как наиболее подходящее его имиджу… Любопытно. Рэйчел, давай съездим прямо сейчас. Посмотрим.
Рэйчел сделала левый поворот, и некоторое время мы ехали по узким немощеным аллеям, с двух сторон засаженным деревьями.
— Улица называется Санта-Фе, — произнесла Рэйчел. — Помню, я заметила название и еще подумала: хорошо бы вытурить Фримонта из города прямо на паровозе! — Она подъехала к обочине и остановилась. — Вот, справа.
В полумраке смутно виднелись очертания домов. Воздух был теплым. Где-то громко работал телевизор, слышалась испанская музыка. Поблизости лаяла собака.
Мы с Николасом вылезли из машины и медленно побрели по улице; Рэйчел осталась за рулем, баюкая спящего ребенка.
— Ну глядеть тут особенно не на что, и ночью туда не попадешь, — заметил я.
— Я хотел посмотреть, то ли это место, что являлось мне в видениях, — сказал Николас.
Мы бесцельно шли по тротуару; из трещин в асфальте росла трава. Николас споткнулся, ушиб ногу и сдавленно выругался. На углу мой друг замедлил шаг, нагнулся и прочитал отпечатанное на асфальте слово — видимо, аккуратно вписанное, когда асфальт был горячим, при укладке.

АРАМПРОВ

— Это, должно быть, первоначальное название улицы, — сказал Николас. — Потом его изменили. Вот откуда Фримонт взял название своей тайной группы заговорщиков — из собственного детства. Сейчас он и не помнит-то ничего. Но когда-то здесь играл.
Нарисованная картина — шаловливо играющий Феррис Фримонт (вообще дико себе представить: Феррис Фримонт — беззаботный мальчуган!) — была слишком абсурдной. И все же… Рядом с этими самыми домами он катался на трехколесном велосипедике, по тем же выбоинам, где спотыкались мы с Николасом; и мать, наверное, предупреждала его, чтобы не лез под машины. Маленький мальчик играет себе на улице и как всякий ребенок фантазирует обо всем услышанном и увиденном: о проходящих мимо людях, о загадочном слове, впечатавшемся в асфальт под ногами… Недели и месяцы по-детски ломает себе голову, пытаясь понять его смысл, воображая страшные тайны… Чтобы потом, став взрослым, родить полнокровную, зрелую манию о чудовищной конспиративной организации, без постоянного членства и устоявшихся целей, но, безусловно, враждебной всему обществу. Враг! Заклятый враг, которого надо во что бы то ни стало разыскать и любой ценой безжалостно раздавить.
Интересно, что из всего этого родилось еще тогда, в детском сознании? Может, взрослый ничего и не придумывал, а просто облек мысли в слова?
— Скорее фамилия какого-нибудь подрядчика, — сказал я, — чем название улицы. Закончив работу, они часто пишут свои имена.
— А может, проходил инспектор и как раз здесь завершил проверку всех арамов, — предположил Николас. — Проверено, арамов нет!.. Что такое «арам»? Или надпись обозначает место, где положено проверять арамы? Суешь такой металлический штырь в маленькую дырочку в асфальте и снимаешь показания счетчика!
Он засмеялся.
— Мы идем по следам Ферриса, — заметил я.
— Но в более разумном направлении. Мы же не психи.
— Не исключено, что Феррис Фримонт знает много такого, чего не знаем мы. Может, став взрослым и заработав деньги, он нанял частных сыщиков. Реализовал детскую мечту: выяснил, что на самом деле означает загадочное слово «АРАМПРОВ» и зачем его на веки вечные впечатали в асфальт.
— Жаль, что Феррис просто-напросто у кого-нибудь не спросил.
— Может, и спросил. Может, и по сей день продолжает спрашивать. В том-то и дело: он до сих пор не успокоился. Его не удовлетворил ни один из ответов — например, «это название улицы» или «это фамилия подрядчика». Название предвещало гораздо большее.
— Мне оно ничего не предвещает, — сказал Николас. — Просто нелепое слово, много лет назад написанное на горячем асфальте. Пойдем отсюда.
Мы вернулись к машине, и Рэйчел отвезла нас домой.

Глава 9

Через несколько лет после того, как Ферриса Фримонта избрали президентом Соединенных Штатов, я переехал в Южную Калифорнию, чтобы быть рядом со своим другом Николасом Брейди. Писательские дела мои шли хорошо: в 1963 году я получил премию «Хьюго» за научно-фантастический роман «Человек в высоком замке». В романе описывался альтернативный мир, где Германия и Япония одержали победу во Второй мировой войне и поделили США между собой, оставив посредине буферную зону. Другие мои работы тоже были хорошо приняты и стали получать положительную прессу, особенно на безумный роман «Стигматы Палмера Элдрича», построенный на психоделических явлениях. Так впервые стали говорить, что я сам регулярно принимаю наркотики. Эта пресловутая известность в немалой степени способствовала популярности моих книг, но потом вышла мне боком.
Неприятности начались, когда Харлан Эллисон в сборнике «Опасные видения» заявил в предисловии к моему рассказу, что он «написан под влиянием ЛСД». Так из-за стремления Харлана к скандальной шумихе я приобрел репутацию законченного наркомана. Мне представилась возможность добавить параграф к послесловию, где я прямо заявил, что Харлан сказал неправду, но сделанного было не исправить. Мною и моими гостями стала интересоваться полиция. Положение усугубилось, когда весной 1969 года президентом избрали Фримонта и на Соединенные Штаты опустилась тьма.
В своей речи во время торжественного вступления в должность тиран коснулся вьетнамской войны, которую США вели уже ряд лет, и объявил ее войной на два фронта: один фронт в шести тысячах миль отсюда, а второй — дома. Он имел в виду, последовало позднее разъяснение, внутреннюю войну против Арампрова и всего того, что воплощает собой эта организация. Итак, мы ведем войну в двух регионах, и главное сражение, заявил Фримонт, происходит здесь, ибо именно здесь решается судьба Соединенных Штатов. Желтокожим никогда сюда не вторгнуться и нас не покорить; а Арампров, выросший и укрепившийся во время пребывания у власти двух последних президентов, на это способен. Теперь, когда в Белый дом вернулся республиканец, за Арампров наконец возьмутся, после чего победа во вьетнамской войне гарантирована. Нам не победить, объяснил Феррис Фримонт, пока дома действует Арампров, подрывая волю и жизнеспособность американского народа. Антивоенные настроения в Соединенных Штатах, по Фримонту, рождают именно Арампров и его усилия.
Едва приняв присягу, Феррис Фримонт объявил открытую войну всем проявлениям Арампрова. Операция по наведению в стране порядка называлась «Обследование»; медицинские ассоциации, навеваемые названием, по словам Ферриса, напрямую связаны с необходимостью укрепить моральное здоровье Америки. Президент обещал вылечить Америку, избавить ее от болезни, уничтожить «древо зла», как он именовал Арампров, «с корнем вырвав его семена» — метафора совершенно абсурдная, если вдуматься. А «семенами древа зла» были, разумеется, диссидентствующие пацифисты, в том числе и я. Уже состоя на учете в полиции из-за предполагаемой причастности к обороту наркотиков, я тем более вошел в конфликт с власть имущими благодаря своим антивоенным взглядам, выраженным как в публичных высказываниях и речах, так и в моих произведениях. Весь этот шум по поводу наркотиков делал меня уязвимым — вдвойне тяжелое положение для человека, желающего бороться за мир. Нельзя сказать, что спал я безмятежно.
Тем не менее основания для беспокойства были не только у меня. Вспоминая свои левацкие настроения в дни учебы в университете, Николас начал сомневаться в собственной безопасности — теперь, когда Феррис Ф. Фримонт пришел к власти и запустил операцию «Обследование». В конце концов, Николас занимал ответственный пост в процветающей фирме «Новая музыка», а задачей операции «Обследование» как раз и было выявление таких людей — Фримонт окрестил их «кротами». С этой целью правительство организовало и финансировало «Друзей американского народа» — агенты-информаторы проверяли любого, кто когда-либо подозревался в антиобщественных настроениях, вроде Николаса, или подозреваемых ныне, как я, или потенциально способных к таким настроениям в будущем — то есть всех. «Дановцы» носили белые повязки на рукаве с изображением звезды, помещенной в круг; вскоре они появились в каждом уголке Соединенных Штатов и воинственно вынюхивали все интимные детали морального состояния сотен тысяч граждан.
На равнинах Среднего Запада власти начали сооружать огромные фильтрационные пункты и лагеря для содержания тех, кого взяли «дановцы» и иные добровольческие органы правопорядка. «Эти сооружения, — заявил, выступая по национальному телевидению, президент Фримонт, — не будут использованы, пока не возникнет такая необходимость». Он имел в виду — пока антивоенные настроения не окрепнут. Намек был понятен каждому, кто возражал против войны во Вьетнаме: в один прекрасный день ты можешь оказаться в Небраске и будешь возделывать там общественные поля, засаженные репой. Весьма прозрачная угроза, и именно такой угрозой служило само существование пока не используемых лагерей.
С одним «дановцем» столкнулся и я, причем с «дановцем» тайным, без повязки. Он написал мне письмо, представившись сотрудником маленькой студенческой радиостанции близ Ирвина: мол, нельзя ли дать ему интервью, потому что ирвинские студенты интересуются моими книгами. Я ответил согласием, но едва он появился и задал три вопроса, как стало ясно: это стукач. Спросив для начала, не писал ли я тайком порнографические романы, парень громовым голосом стал требовать ответов: принимаю ли я наркотики? есть ли у меня внебрачные сыновья-негры, которые пишут научную фантастику? являюсь ли я Богом, а также главой коммунистической партии? и, разумеется, финансирует ли меня Арампров?
Неприятная получилась сцена. Пришлось просто вытолкать его за дверь, а он еще долго продолжал выкрикивать обвинения, пока я запирал замки. После этого случая я стал весьма разборчив в общении с прессой.
Однако куда больше вреда, чем тайный «дановец» в роли интервьюера со студенческой радиостанции, нанес мне взлом моего дома в конце 1972 года, когда при помощи взрывпакетов вскрыли мои ящики с архивами и все их содержимое разбросали. Вернувшись домой, я увидел дикий беспорядок. На полу стояла вода, деловая переписка и непринятые чеки исчезли; одежду перетрясли, окна с тыльной стороны дома были разбиты, а дверные замки взломаны.
Полицейские поверхностно все осмотрели — лишь бы отвязаться — и нагло заявили мне, что скорее всего я это сделал сам.
— Зачем?! — спросил я инспектора, их начальника.
— О-о, — ответил он, ухмыляясь, — чтобы отвести от себя подозрение, например.
Никого так и не арестовали, хотя на каком-то этапе полиция признавала, что им известно, кто это сделал и где находятся пропавшие вещи. Зато мне совершенно недвусмысленно дали понять: с одной стороны, похищенное не вернут, а с другой стороны, меня и не арестуют. Очевидно, они не нашли ничего такого, что можно было бы поставить мне в вину.
Это происшествие оставило глубокий след в моей жизни. Я осознал, как далеко зашло бесчинство властей и как быстро забылись при Фримонте наши конституционные права и свободы. О взломе и наглом грабеже я рассказывал всем, кому только мог, однако очень скоро понял, что большинство людей не желают ничего знать, даже либералы-антимилитаристы. Я видел лишь безразличие или страх, а некоторые, подобно полиции, намекали, что я сделал это сам, чтобы «отвести подозрения» — в чем, они не говорили.
Ближе всех к сердцу принял случившееся Николас. Однако он был уверен, что я пострадал из-за него. Ему казалось, что именно он послужил причиной налета.
— Они хотели установить, не собираешься ли ты писать обо мне. Ты ведь можешь выставить их на всеобщее обозрение, изобразив в каком-нибудь научно-фантастическом произведении. Миллионы людей прочитают твою книгу, и секрет выйдет наружу.
— Какой секрет?
— Ну то, что я являюсь представителем внеземного разума.
— Честно говоря, я думаю, что они интересовались мной — именно в мой дом они вломились, мои бумаги прочитали или украли.
— Хотели узнать, не сформировали ли мы организацию.
— Хотели узнать, с кем я общаюсь, — указал я. — А также к каким организациям я принадлежу и кому плачу взносы или оказываю иную финансовую поддержку. Вот почему они забрали все непринятые чеки, накопившиеся за многие годы. Вряд ли они догадываются о твоих снах и вообще о тебе.
— А ты обо мне пишешь? — спросил Николас.
— Нет.
— Главное, не называй мое имя. Мне надо думать о своей безопасности.
— Боже, — сердито воскликнул я, — да сейчас никто не может считать себя в безопасности, когда полным ходом идет операция «Обследование» и повсюду шныряют прыщавые «дановцы»! Мы все окажемся в небрасковских лагерях, и ты прекрасно это знаешь, черт возьми! Как ты надеешься остаться в стороне, Ник? Посмотри, годами я делал заметки для будущих книг, а их забрали. Да меня просто уничтожили! И теперь, стоит мне написать пару страниц, я боюсь, что, вернувшись из магазина домой, я их не найду. Нет никакой безопасности! Никакой и ни для кого!
— Думаешь, так и к другим вламываются? — спросил Николас.
— Наверняка.
— А в газетах ничего не пишут.
Я ответил ему долгим взглядом.
— Ну, наверное, о подобных фактах умалчивают, — наконец пробормотал Николас.
— Вот уж действительно. Я, к примеру, фигурирую в недельном списке краж по округу. «18 ноября поступило заявление от Филиппа К. Дика из Пласентии о краже у него радиоаппаратуры общей стоимостью шестьсот долларов». Никакого упоминания о перерытых архивах, уничтоженных записях, украденных чеках. Как будто самая обыкновенная наркота шарила по дому в поисках чего-нибудь на продажу. Никакого упоминания о том, что стена возле шкафчика с архивами почернела от взрыва. Никакого упоминания о груде мокрых тряпок и одеял, которыми обернули шкафчик, когда подрывали взрывпакет; там получается такая температура, что…
— Слушай, а ты немало обо всем этом знаешь, — заметил Николас.
— Интересовался, — коротко ответил я.
— Главное, чтобы были в безопасности мои четыреста страниц наблюдений, — сказал Николас. — Наверное, стоит отнести их в банк и положить там в сейф.
— Сны подрывного характера, — прокомментировал я.
— Это не сны.
— Полиция по разоблачению снов. Борется с распространением вредоносных снов.
— А ты уверен, что в твой дом вломилась полиция? — спросил Николас. — Может, это какая-нибудь группа частных лиц, злых на тебя из-за твоих пронаркоманских взглядов?
— У меня никогда не было никаких «пронаркоманских» взглядов, — раздраженно ответил я. — Я порой пишу о наркотиках и их употреблении, но это не значит, что я за наркоманов; все равно что назвать авторов детективов преступниками.
— В твоих книгах очень трудно разобраться. Их можно запросто неверно истолковать, особенно после того, что написал о тебе Харлан Эллисон. Твои книги такие… Ну, со сдвигом.
— Пожалуй, — кивнул я.
— Знаешь, Фил, ты пишешь самые странные книги во всех Соединенных Штатах, — продолжал Николас. — Книги о разных там сумасшедших и наркоманах, о выродках и чудилах всех мастей… впрочем, и мастей-то таких нет. Не мудрено, что власти в толк не возьмут, откуда ты берешь подобные персонажи. Я хочу сказать, твои главные герои, не найдя себе места в жизни, всегда за бортом общества…
— Et tu, Николас! — в ярости вскричал я.
— Извини, Фил… Послушай, а нельзя писать про нормальных людей, как делают другие авторы? Про нормальных людей с нормальными интересами, которые живут нормальной жизнью. А у тебя откроешь книгу — а там какой-нибудь неудачник на всеми презираемой низкооплачиваемой работе балуется наркотиками, подружка у него лежит в психлечебнице, но он все равно ее любит…
— Ладно! — не выдержал я. — Мне известно, что в мой дом вломились власти, потому что они вывезли моих соседей. С тыльной стороны двора живет негритянская семья, у них только детей человек десять, так что кто-нибудь постоянно на месте. А в ночь взлома их дом стоял совершенно пустой, я обратил внимание, и оставался пустым всю неделю. Ко мне забрались через задние окна и двери. Обычные взломщики не эвакуируют целый дом соседей. Это были власти.
— В покое тебя не оставят, Фил, — сказал Николас. — Может, они хотели посмотреть, о чем ты сейчас пишешь. А между прочим, о чем ты сейчас пишешь?
— Не о тебе, это уж точно.
— Они нашли рукопись?
— Рукопись последнего романа лежит в сейфе у моего адвоката. Я положил ее туда за месяц до происшествия.
— А о чем роман?
— О том, как по образцу советского ГУЛАГа у нас создали полицейское государство, — немного помолчав, ответил я. — Полицейско-рабовладельческое. Роман называется «Пролейтесь слезы».
— А чего это ты отнес рукопись адвокату?
— Ну… черт побери, знаешь, Ник, по правде говоря, мне приснился сон.

Глава 10

Николас не зря опасался, что им заинтересуются «дановцы». Вскоре после того нашего разговора, когда он сидел за столом в своем кабинете «Новой музыки», ему нанесли визит два агента «Друзей американского народа». Средних лет, плотного сложения, оба могли похвастаться толстыми красными шеями и новомодными костюмами из полиэстера; свои портфели они положили на стол между собой и Николасом. Николас тут же вспомнил двух агентов ФБР, которые пришли к нему много лет назад. Тогда его охватили одновременно ярость и страх; сейчас ярости не было.
— Что, мы выпускаем слишком много песен протеста? — спросил Николас. Мелькнула мысль: можно доказать, что отвечает за это не он, а руководитель отдела исполнителей и репертуара Хьюго Венц.
Ответил более крупный из агентов:
— Напротив, ваша компания у нас на хорошем счету — по крайней мере по сравнению с общим положением дел в области звукозаписи.
— Да, — вставил второй агент, — понимаете, мистер Брейди, несмотря на сотрудничество крупных сетей и основных независимых станций, сейчас записывается так много коммунистических исполнителей и крутят так много песен протеста…
Николас знал, что радиостанции отнюдь не увлекаются песнями протеста; именно поэтому «Новая музыка» их не записывала. Бесполезно — ни один диск-жокей не будет их ставить. Дело здесь было не в принципе — их не имело смысла записывать по экономическим соображениям.
— В силу своей работы, мистер Брейди, — сказал первый агент, — вы общаетесь с многими исполнителями и группами, которые не привлекают интереса вашей фирмы, верно? Наверное, на каждого, с кем вы подписываете контракт, приходится иметь дело с сотней, кому вы отказываете.
Николас кивнул.
— Известно нам, и какую зарплату вы здесь получаете, — продолжал агент, — а также то, что у вас растет сын и вам надо очень серьезно заняться его зубами. Известно, что вы в долгах, что хотели бы перебраться из квартиры в собственный дом, что Рэйчел требует устроить Джонни в специальную дорогую школу из-за его заикания, в противном случае грозит от вас уйти… Я прав? Желая помочь вам найти решение, мы обсудили все это с нашим непосредственным руководством и вот к какому мнению пришли: если вы будете предоставлять нам тексты песен всех исполнителей, которые в разговоре с вами проявят прокоммунистические настроения, мы обещаем платить ровнехонько по сто долларов за каждого. По нашим оценкам, таким образом вы увеличите свою зарплату до двух тысяч в месяц, причем прибавок свободен от налогообложения — налоговая инспекция ничего знать не будет. Конечно, решение, какие исполнители из тех, о ком вы сообщили, настроены прокоммунистически, выносим мы, но даже если мы будем принимать только половину присылаемых вами текстов, вы сумеете заработать приблизительно…
— И мы гарантируем, — вмешался второй агент, — что это соглашение останется строго между нами. Никто — ни в «Новой музыке», ни где-нибудь еще — о нем не узнает. Вы получите кодовое имя, и во всех документах, даже в платежных ведомостях, будет фигурировать только оно.
— Но если мы отказываем этим исполнителям, не записываем их музыку, — спросил Николас, — какой вред они могут принести?
— Возьмут да и изменят слова, — ответил более крупный из агентов. — Тогда в песнях не будет ничего прокоммунистического, и их могут взять в каком-нибудь другом месте.
— Но если текст не является подрывным и не наносит урона моральному здоровью общества, зачем тогда вам заниматься такими исполнителями?
— Добившись успеха, они снова могут внести в свои песни вредоносную струю. А справиться с ними к тому времени будет гораздо труднее — понимаете, они станут известны. Именно поэтому мы не ограничиваемся проверкой лишь тех, кого записывают; нам нужно знать имена и остальных.
— Некоторым образом они даже более опасны, — добавил второй агент.

Вечером Николас рассказал мне о беседе с двумя правительственными агентами. Он злился, злился и дрожал.
— Ты согласишься? — спросил я.
— Нет, конечно, — ответил Николас. — Знаешь, мне не верится, что власти всерьез интересуются музыкантами-неудачниками. На самом деле они проверяют мою лояльность. Визит «дановцев» — хитрый трюк. Очевидно, на меня в Вашингтоне завели досье.
— Досье есть на каждого, — заметил я.
— Если они знают о неправильном прикусе Джонни и о том, что говорит мне Рэйчел, то, безусловно, знают и о моих контактах с ВАЛИСом. Лучше, пожалуй, сжечь мои записки.
— Любопытно, каким может быть досье на ВАЛИС? — вслух подумал я. — Досье на превосходящий нас разум из иной звездной системы…
— Через меня они выйдут на него, — сказал Николас.
— ВАЛИС тебя защитит, — успокоил я.
— Значит, думаешь, мне не стоит соглашаться?
— Конечно, нет! — изумленно воскликнул я.
— Но если я откажусь с ними сотрудничать, меня обвинят в нелояльности. Это они и вынюхивают — подтверждение нелояльности.
— К черту их, — заявил я. — Все равно нет.
— Тогда они все поймут. И я окажусь в Небраске.
— Выходит, так или иначе они тебя поимели.
— Ну, — кивнул Николас. — Причем с тех пор как ко мне в пятидесятых заявились два агента ФБР. Я знал, что рано или поздно они займутся моим сомнительным — с их точки зрения — прошлым. Теми днями в Беркли — причиной моего ухода из университета.
— Ты сломал винтовку.
— Я вывел ее из строя. Я уже тогда выступал против войны, раньше всех. Неудивительно, что за меня взялись ищейки Фримонта — им стоило только заглянуть в досье. Меня вычислили компьютеры — первого антивоенного активиста в Америке. А теперь остается одно из двух: сотрудничать с ними или загреметь в тюрьму.
— Меня вот не арестовывали, — заметил я, — а я вел антивоенную деятельность гораздо активнее, чем ты. Да, собственно, ты после Беркли ничем таким и не занимался. С тех пор как к тебе пришли фэбээровцы.
— Это ни о чем не говорит. Я — «крот». Они, вероятно, думают, что по ночам со мной вступает в связь Арампров. ВАЛИС — кодовое название для свободного радио Арампрова.
— Арампров — всего лишь слово на асфальте.
— Арампров — это все, что противостоит Фримонту. Послушай, Фил, — Николас глубоко и прерывисто вздохнул, — наверное, мне придется с ними сотрудничать. Или по крайней мере делать вид.
— Почему?
— А ты посмотри, что произошло с тобой: в дом ворвались, половину бумаг унесли… С тех пор ты не в состоянии писать — по психологическим и практическим причинам. Нервы у тебя ни к черту. Ты плохо спишь — все ждешь, что за тобой придут. Я вижу, что с тобой сделали — в конце концов я твой лучший друг.
— Ничего, переживу, — сказал я.
— Но у тебя нет жены и маленького сына, — тихо произнес Николас. — Ты живешь один, Фил, без семьи. А что, если бы в ту ночь, когда выбили твою дверь и разбили окна, дома находился бы твой маленький сын, один? Они могли бы…
— Они дожидались, пока я не уйду, — возразил я. — Торчали там с неделю, я видел их. Все ждали, когда дом опустеет.
— Для подобных рейдов правительство нанимает бывших вьетнамских ветеранов, — сказал Николас. — Это называется «найти и схватить». Боевая операция, проведенная профессиональными военными с использованием пластиковой взрывчатки. Фил, на твой дом напали солдаты. А у меня Рэйчел и Джонни.
— Если ты сломаешься, пойдешь им навстречу, то тело твое, может, и будет жить, но не душа.
— Я дам им безобидную лирику без всякого криминала.
— А что ты скажешь себе, когда они арестуют одного из тех бедолаг, на которых ты настучишь?
Николас долго смотрел на меня скорбным взглядом. За все годы нашего общения я никогда не видел такого несчастного выражения на его лице.
— А они арестуют обязательно, — добавил я. — И ты это знаешь. Меня еще тоже могут арестовать. Угроза не миновала.
— В том-то и дело, — произнес Николас. — Я хочу отвести от себя угрозу — ради Рэйчел и Джонни. Я хочу быть рядом с сыном, видеть, как он растет; это самое ценное, что есть у меня в жизни. Я не хочу сидеть в концентрационном лагере и вкалывать на плантациях репы.
— Феррис Фримонт властвует не только над страной, — заметил я, — он властвует и над умами. И он их обесчестил.
— «Не судите», говорится в Библии.
— В Библии говорится: «Царствие Мое не от мира сего», — сердито отозвался я. — То есть потом за свои поступки придется нести ответ.
— А мне приходится нести ответ прямо сейчас.
— Это ни в какое сравнение не идет с тем, что грядет. Ты советовался с ВАЛИСом?
— С ВАЛИСом не советуются. Он — или они — мне диктуют.
— Пусть велят тебе не сотрудничать.
— Пока указаний не давали. Значит, я продолжаю поступать так, как поступал бы сам по себе.
— Если ты будешь содействовать операции «Накалывание» (так мы издевательски называли операцию «Обследование»), спорю на доллар, что ВАЛИС никогда не выйдет с тобой на связь.
— Я сделаю то, что должен сделать, — сказал Николас.
— Ты и обо мне им настучишь? Ну, о том, что я пишу?
— То, что ты пишешь, они могут прочитать сами; все напечатано.
— Заложи им «Пролейтесь слезы». Книга не вышла, а ты знаешь, о чем она.
— Извини, Фил, для меня самое главное — жена и ребенок.
— И ради этого, — горько произнес я, — я переехал в Южную Калифорнию!..
— Фил, я не могу рисковать ВАЛИСом, это чересчур важно. Важнее, чем ты, я или кто угодно.

Представьте ситуацию: близкий друг регулярно доносит о происходящем клевретам Ферриса Фримонта. Когда я осознал, что Николасу известно обо мне практически все, угроза стала совсем близкой — и очень личной. «Если ВАЛИС существует, — сказал я, — он защитит тебя — ты сам так говорил когда-то. А если не существует, тогда тебе нечего оберегать и, следовательно, нет мотива с ними сотрудничать. Так или иначе, скажи им, чтобы убирались к черту». На самом деле я думал о себе. Не то чтобы я был видным антивоенным активистом или хотел им стать, но в глазах ДАНа моя деятельность выглядела вполне подрывной. И Николас все о ней знал.
Так в наших отношениях наметился первый разлад. Николас нехотя согласился, что в принципе можно устоять против «дановцев» с их досье, сохранив и семью и работу; и все же он явно боролся с сомнениями. Так или иначе, я больше не мог доверять закадычному дружку, которого знал и любил еще со старых дней в Беркли. Власти сделали свое черное дело: вбили клин между людьми, полагавшимися друг на друга безоговорочно.
То, что происходило между нами, в миниатюре отражало картину нашего общества, сложившуюся при ФФФ. На основе собственного опыта я мог догадываться об ужасных трагедиях, разыгрывающихся повсюду. Представьте себе молодых исполнителей: полные надежд, они приезжают в «Новую музыку» петь и играть, — а ответственный за прослушивание сотрудник передает на них информацию в полицейские инстанции. То же самое наверняка происходило и в других фирмах звукозаписи, по всей стране. А коллеги Николаса? В их среде появился стукач (во всяком случае, потенциальный), который готов увеличить себе зарплату за счет их безопасности и свободы. И все это для того, чтобы маленький Джонни прошел курс лечения у зубного врача. Хорошенькая причина.
Хотя, конечно, настоящий мотив — забота Николаса о собственных безопасности и свободе. По сути, он пошел на сделку: угрожал свободе других, чтобы гарантировать собственную. Но в результате подобных действий многих людей в конечном итоге возникнет угроза всем и каждому. К примеру, подойдут сейчас ко мне «дановцы» и попросят доносить на Николаса. Я уже знаю, что он скорее всего на меня доносит; так какова будет моя реакция? Ведь воля к сопротивлению у меня уже существенно подорвана. Сработает известная полицейская тактика запугивания: донеси на своего друга прежде, чем он успеет донести на тебя. Мы перегрызем друг другу глотки, и единственным победителем выйдет Феррис Ф. Фримонт. Полиция использует такие трюки с незапамятных времен, и они до сих пор прекрасно действуют. Стоит Николасу хоть раз на кого-нибудь донести, особенно за деньги, как он на веки вечные будет подвержен полицейскому шантажу. Полиция разложила перед ним петлю, и Николас практически сам в нее лезет. Где тот человек, который готов был скорее повредить оружие, чем пройти курс военной подготовки, хотя бы и ценой университетского образования? Очевидно, растворился в приятности безбедной жизни: теперь у Николаса были тепленькое местечко и недурные перспективы, не говоря уже об определенной власти над другими людьми. Идеализм уступил место более реалистичным мотивациям: безопасность, власть, благополучие семьи. Время печальным заклятием легло на моего друга. Он уже не разгуливал по улицам, распевая бравые песни испанских бригад; напротив, приди к нему какой-нибудь молодой исполнитель, настроенный подобным образом, Николас вполне способен легко зашибить лишнюю сотню долларов.
— Вот что я сделаю, — сказал я ему, — если ты согласишься шпионить на правительство. Во-первых, позвоню руководству «Новой музыки» и предупрежу их. Во-вторых, поставлю машину у вашего главного входа и всех молодых артистов с их гитарами, надеждами и полной верой в тебя буду останавливать и объяснять им, что ты платный…
— Черт побери, — сказал Николас.
— Я это сделаю.
— Ну тогда, полагаю, мне надо отказаться, — произнес он с облегчением.
— Именно отказаться!
— Они меня уничтожат. Совсем как с тем визитом агентов ФБР — на самом деле им нужен я. Представляешь, какие будут последствия, если они повредят ВАЛИСу?
— ВАЛИС способен сам о себе позаботиться.
— В отличие от меня, — вставил Николас.
— В таком случае ты ничем от нас не отличаешься.
На этом разговор и закончился. Мораль сего дела в том, как я мог бы указать Николасу, что если уж ты решил стать платным осведомителем, то рассказывать об этом никому нельзя.

Глава 11

Тем вечером позвонил полицейский, мой давний приятель.
— Похоже, к тебе частенько попадают посторонние люди, а? — сказал он.
— Похоже, — согласился я.
— Мне тут птичка в клювике принесла, а я передаю тебе: кто-то спрятал наркотики в твоем доме, и местные «дановцы» это знают. Если нам велят произвести у тебя обыск и мы найдем заначку, придется тебя арестовать.
— Несмотря на то что вам известно: наркотики мне подсунули нарочно?
— Верно, — ответил знакомый полицейский. — Таков закон. Ты лучше найди и уничтожь их, пока нам не дали сигнал.
Всю ночь я искал наркотики и всего обнаружил пять порций; одну ухитрились спрятать даже в телефон. Я отнес их в туалет и смыл в унитаз, но откуда мне было знать — вдруг я нашел не все. Да и тот, кто их подсунул, мог сделать это еще раз.
На следующий день ко мне пришли два «дановца». Молодые: худенький парень в брючках, белой рубашке и галстуке и с ним девушка в длинной юбке. По виду — типичные миссионеры-мормоны, только с «дановскими» повязками.
Чем они моложе, тем с ними труднее — совсем уж прыткие; поэтому я отнюдь не обрадовался, увидев на пороге зеленую молодежь.
— Разрешите нам присесть? — приветливо улыбаясь, спросил юноша.
— Конечно.
Девушка села на диван и скромно сложила руки на коленях.
— У нас с вами общий знакомый. Николас Брейди.
— О, — произнес я.
— Да, — кивнул юноша, — мы его друзья. Он нам много о вас рассказывал. Вы ведь, кажется, писатель?
— Угу.
— Надеюсь, мы сейчас не отрываем вас от творчества?
Молодые люди были воплощением учтивости.
— Не-а.
— Ваши романы имеют большое значение, — сказала девушка. — «Убик», «Человек в замке»…
— «Человек в высоком замке», — поправил я. Они явно ничего не читали.
— Вы и мистер Брейди, — продолжала девушка, — внесли значительный вклад в нашу культуру: вы — романами, а он — подбирая исполнителей для фирмы звукозаписи. Наверное, поэтому вы и живете оба здесь, в мировой столице развлечений?
— Ну, тут легко знакомиться с людьми, — уклончиво произнес я.
— Вы и мистер Брейди дружите долгие годы, верно? — спросил юноша. — Вы ведь жили вместе в Беркли, в одной комнате?
— Угу, — ответил я.
— Потом он переехал сюда, а через несколько лет за ним последовали и вы.
— Мы хорошие друзья.
— Готовы ли вы под присягой подписать нотариально заверенный документ о том, что он и его жена политически лояльны?
Совершенно ошарашенный, я вымолвил:
— Что?
— Или напротив, под таким утверждением вы подписываться не готовы?
— Конечно, готов, — сказал я.
— Пожалуйста, составьте нам такой документ в ближайшие несколько дней, — сказала девушка. — Окончательно мы все сформулируем и оформим в нашей штаб-квартире. Мы предоставим вам образцы и инструкцию.
— Зачем? — спросил я.
— Чтобы помочь вашему другу, — ответила девушка.
— Он нуждается в помощи?
— У Николаса Брейди подозрительное прошлое, еще с Беркли, — ответил молодой человек. — Чтобы сохранить занимаемое ныне положение, ему потребуется поддержка друзей. Вы готовы его поддержать, не так ли? Хотя бы положительной характеристикой. Вы ведь друзья.
— Конечно, для Николаса — все, что могу, — сказал я. И тут же инстинктивно понял, что я заглотил приманку; это какая-то полицейская ловушка.
— Отлично. — Девушка улыбнулась, и молодые люди встали.
Юноша положил на стол небольшой пакет.
— Здесь инструкция, образцы, кое-какие подсказки; как писатель, думаю, вы справитесь легко. Вместе с подтверждением лояльности вашего друга мы хотели бы получить от вас краткую автобиографическую справку — чтобы тот, кто будет читать ваше заявление, знал немного и о вас самом.
— Справку о чем? — спросил я, теперь по-настоящему испуганный — точно ловушка!
— В пакете есть соответствующие инструкции, — ответила девушка, и они оба ушли, оставив меня наедине с красно-бело-синим пакетом.
Я сел, открыл пакет и начал просматривать первую брошюрку, напечатанную на дорогой глянцевой бумаге. На обложке красовались президентская печать и автограф Ф.Ф.Ф.

Дорогой американец!
Вам предложили написать короткую справку о человеке, которого вы знаете лучше всех: о самом себе. Лишь от вас зависит, что вы сочтете важным и что предпочтете оставить в стороне. Однако о вас будут судить не только по тому, о чем вы рассказали, но и по тому, о чем умолчали.
Возможно, вас попросили это сделать ваши друзья и соседи, члены «Друзей американского народа». Или, возможно, вы решили сделать это по собственной инициативе. Не исключено, что к вам обратилась с подобной просьбой местная полиция…

Я взял брошюру с инструкциями по подготовке нотариально заверенного заявления касательно лояльности друга.

Дорогой американец!
Вам предложили написать короткую справку о человеке, которого вы знаете очень хорошо: о близком друге. Лишь от вас зависит, что вы сочтете важным и что предпочтете оставить в стороне. Однако чем подробнее и тщательнее вы составите справку, тем больше вы поможете своему другу. Все написанное вами, конечно, останется строго конфиденциальным; справка предназначена исключительно для использования в соответствующих органах.
Возможно, вас попросили это сделать ваши друзья и соседи, члены…

Я сел за машинку, вставил лист чистой бумаги и начал сочинять автобиографическую справку.

Всем заинтересованным лицам и организациям.
Я, Филип К. Дик, находясь в здравом уме и сравнительно трезвой памяти, желаю признаться, что в течение многих лет являюсь одним из руководителей организации, известной ее врагам, как Арампров. На занятиях по подрывной деятельности и шпионажу я научился лгать или, во всяком случае, так мастерски искажать правду, что никакие мои слова не могут быть использованы власть предержащими в стране-объекте нашего удара — США. Учитывая вышесказанное, я теперь намерен сделать заявление касательно моего лучшего друга Николаса Брейди, тайного сторонника Арампрова на протяжении многих лет, который неоднократно менял свои взгляды вслед за постоянно меняющейся политикой Арампрова, соответствующей линией Народного Китая и других социалистических стран, включая и СССР — наше первое приобретение в безжалостной борьбе против человечества, которую мы ведем со Средних веков.
Пожалуй, мне следует подробнее рассказать об Арампрове, чтобы прояснить свой собственный статус. Арампров, подразделение Римской католической церкви, действует по принципу «цель оправдывает средства». Таким образом, мы используем самые безжалостные методы, все приспособления и ухищрения, доступные нам, чтобы расстроить планы Ферриса Ф. Фримонта, нынешнего марионеточного тирана вышеупомянутых Соединенных Штатов Америки. К примеру, во времена его детства мы приняли надлежащие меры к написанию именования нашей организации на асфальте недалеко от дома, где был рожден будущий президент, дабы со всей ясностью показать ему, что рано или поздно МЫ ДО НЕГО ДОБЕРЕМСЯ.

Я подписал заявление и, откинувшись на спинку стула, задумался над сложившейся ситуацией. Мне она определенно не нравилась. Я узнал этот красно-бело-синий пакет — пресловутый набор «добровольного информатора», первый шаг по втягиванию гражданина в огромную государственную шпионскую сеть. Пакет был неизбежен — как проверка уплаты налогов. Наш образ жизни при ФФФ.
Если я не подам автобиографическую справку и заявление по Николасу, ко мне снова явятся «дановцы» и на этот раз будут далеко не так вежливы. Если мои бумаги сочтут неполными, от меня настойчиво потребуют дополнений. Так обращались с захваченными в плен американцами в Северной Корее: давали лист бумаги и карандаш и просили писать о себе что угодно, без указаний или ограничений; поразительно, какие вещи люди по собственной воле о себе открывали. Когда наступает время доносить, человек — худший враг самому себе. Стоит мне только достаточно долго просидеть за пишущей машинкой, и я выложил бы им все, без утайки, что знаю о себе или Николасе; более того, изложив факты, я бы скорее всего стал сочинять, лишь бы привлечь внимание — и вызвать восхищение — аудитории.
Человеческое существо наделено не лучшим качеством — желанием угодить.
В сущности, я ничем не отличался от тех пойманных американцев: типичный пленник. Я стал им в ноябре 1968 года, когда ФФФ был избран президентом. Мы все стали пленниками, нас содержат в огромной тюрьме, где стенами служат Канада, Мексика и два океана; где-то рядом тюремщики, надзиратели, информаторы и одиночные камеры спецлагерей на Среднем Западе. Большинство людей этого не замечают. Они не видят перед собой в буквальном смысле проволоки или решеток; они не совершали преступлений, не представали перед судом и не понимают чудовищной перемены. Люди собственными голосами привели к власти нового тирана и не усматривают в своем положении ничего страшного. Да и разъясни им — добрая треть сказала бы, что так и надо. Как заявил ФФФ, теперь война во Вьетнаме будет достойно завершена, а загадочная организация Арампров уничтожена — лояльные американцы могут вздохнуть спокойно. Их свобода — право делать, как велено — восстановлена.
Я снова сел за пишущую машинку и отстучал еще одно заявление. Важно было постараться.

Власть предержащим
Я, Филип К. Дик, никогда не испытывал к вам приязни, и, судя по нападению на мой дом и вашим целеустремленным попыткам спрятать наркотики в моих розетках и телефоне, вы также не питаете ко мне теплых чувств. Тем не менее есть человек, к которому я отношусь еще хуже, а именно: мистер Николас Брейди. Вам также следует его недолюбливать, и вот почему.
Во-первых, мистер Николас Брейди — не человек в обычном смысле слова. Им завладел (точнее, завладеет в один прекрасный день к полному изумлению окружающих) представитель неземной формы жизни. Отсюда можно сделать далекоидущие выводы.
Зная мою профессию — писатель-фантаст, — вы, наверное, решили, будто я это выдумал, чтобы посмотреть на вашу реакцию. Если бы!.. Я собственными глазами видел, как мистер Николас Брейди проявлял невообразимые сверхъестественные способности, дарованные ему сверхчеловеческим существом по имени ВАЛИС А. Я видел, как мистер Николас Брейди проходит сквозь стены, видел, как он взглядом плавит стекло. Однажды мистер Николас Брейди, желая продемонстрировать свою фантастическую силу, прямо в открытом поле у шоссе номер 91 заставил материализоваться Кливленд, а затем убрал этот славный город, и никто ничего не заметил. Когда ему заблагорассудится, мистер Николас Брейди способен отринуть оковы пространства-времени: уйти в глубокое прошлое или в далекое будущее. Возникни у него такое желание, он волен перенестись на Альфу Центавра или любую другую…

К чертовой матери, подумал я и бросил писать. В первоначальные мои намерения входило так сгустить краски неуемной гиперболой, чтобы «дановцы» ни на секунду не отнеслись к этой информации серьезно. Затем я подумал о парне и девушке, принесших мне смертоносный пакет. Тогда я, в сущности, не рассмотрел посетителей, но их облик запечатлелся на подсознательном уровне. Девушка была даже хорошенькой: темноволосая, с яркими зелеными глазами, много моложе меня… впрочем, раньше мне это никак не мешало.
Взяв в руки красно-бело-синий пакет, я обнаружил приклеенную снизу карточку с их именами и номерами телефонов. Что ж, может, удастся найти иной выход из ситуации, помимо сотрудничества. Пожалуй, мне следует обратиться за помощью.
Я как раз продумывал, что сказать темноволосой девушке, когда зазвонил телефон. Это был Николас.
Я рассказал ему о визите.
— И ты это сделаешь? — спросил он. — Напишешь обо мне заявление?
— Ну… — начал было я.
— Когда дело касается тебя, все оказывается не так просто, да?
— Пойми ты, черт побери, они подкладывают мне наркотики! Это подстава, меня предупредил приятель из полиции. Я всю ночь искал в доме тайники!
— На меня у них тоже кое-что есть, — сказал Николас. — У них всегда так: либо что-то есть, либо подложат. Так что мы с тобой в одной лодке, Фил. Ты уж решай, как поступишь. Но если ты на меня настучишь…
— Меня всего лишь попросили написать на тебя положительную характеристику, — ответил я, понимая в глубине души, что он прав. Мы оба сидели на крючке.
Да, когда дело касается тебя, все оказывается не так просто. «Посылай их куда подальше», — посоветовал я. А теперь выбор за мной. Нелегкий выбор, мучительный, сжигающий душу. И ничего не придумаешь.
Кроме одного: позвонить «дановской» девушке и найти к ней подход. Обаять ее. Моя свобода, моя жизнь зависели от этого. А также свобода и жизнь Николаса.

Глава 12

Девушку звали Вивиан Каплан. Я выждал час, чтобы она точно успела вернуться домой, и позвонил.
— Алле?
Я представился и объяснил, что прямо весь извелся, пытаясь написать характеристику на Николаса Брейди.
— Может быть, именно потому, что я знаю о нем очень много. Больше, чем знает кто-либо другой. Очень трудно решить, о чем следует писать, а о чем нет. В конце концов, хотелось бы получить хорошую оценку, — пошутил я, полагая, что ей это понравится.
— Вы наверняка справитесь, — ответила Вивиан Каплан. — Вы профессиональный писатель, а с нами с удовольствием сотрудничают даже домохозяйки и механики.
— Наверное, беда именно в том, что я писатель.
— То есть?
— Ну, понимаете, я прозаик, я пишу из головы, сочиняю.
— В наших документах сочинять ничего нельзя, Фил, — наставительно сказала Вивиан.
— Да поможет мне Бог, правда о Николасе порой невероятнее самого дикого вымысла.
Это ее сразило.
— Вот как?
— Тот позор, что вынудил его — всех нас троих — покинуть Беркли и перебраться сюда, — объяснил я. — Тайна, скрытая в глубинах его души.
— Позор, — эхом повторила Вивиан. — Тайна…
— Он не мог оставаться в Беркли. Может, заедете, потолкуем?
— Разве что на минутку, — согласилась Вивиан.
— Только помочь мне собраться с мыслями, — кивнул я, довольный ходом событий.
Через полчаса маленький красный «шевроле» подъехал к моему дому. Из машины вышла Вивиан Каплан в короткой куртке из кожзаменителя и с сумочкой в руке. Я провел ее в гостиную.
— Благодарю, это очень любезно с вашей стороны, — сказал я, повесив куртку в гардероб и усадив девушку на диван.
Вивиан извлекла из сумочки маленький блокнот и ручку.
— Что именно явилось причиной позора мистера Брейди в Беркли? Вы говорите, а я буду записывать.
Я вынес из кухни бутылку мартини пятилетней выдержки.
— Мне не надо, — заявила гостья.
— Буквально капельку, только попробовать. Отличный был год на вино.
— Ну разве что капельку.
Я наполнил бокалы. В комнате разливалась тихая музыка, свет был притушен. Вивиан, однако, ничего этого не замечала, сосредоточенно ожидая моего рассказа. К вину она не притронулась.
— Николас, — начал я, — общается с Господом Богом.
Глаза Вивиан расширились.
— Началось все в Беркли. Он родился в семье квакеров, а квакеры верят, будто Святой Дух может сойти с небес и поговорить с вами. Всю свою жизнь Николас ждал, что к нему явится Бог — это то же самое, что Святой Дух, особенно для сторонников триединства, таких как Николас и я. И вот за несколько лет до того, как мы покинули Беркли, где-то в начале шестидесятых, Господь впервые заговорил с ним.
Вивиан внимательно слушала, но ничего не записывала.
— С тех пор, — продолжал я, — Николас поддерживает с Богом самые тесные отношения. Он с ним болтает, ну прямо как мы с вами сейчас.
— Боже мой, — нетерпеливо воскликнула Вивиан, — это никуда не годится! Я не могу сообщать о подобном!
— А вы знаете кого-нибудь еще, кто регулярно общается с Господом? Смысл жизни Николаса свелся к одному: разговорам с Богом. И не мудрено. Я сам ему завидую.
Вивиан отложила ручку в сторону.
— А вы уверены, что он не спятил?
— Вам следует записывать, — наставительно сказал я. — Сейчас вы узнаете, что говорил ему Господь Бог.
— Да плевать мне! — взорвалась Вивиан. — Все это не имеет никакого отношения к политической благонадежности! Что нам делать с подобной информацией?
— Господь заявил, что нашлет чуму на мир и смоет нынешний порядок вещей, — продолжал я. — Очевидно, Он имеет в виду какую-то жидкую разновидность чумы.
— А-а-а, чушь!
— По-моему, Он еще обещал повесить на небе радугу — потом, в знак примирения между Богом и человеком.
— Это все, на что вы способны? — резко спросила Вивиан.
— Говорю же вам, не получается у меня. Поэтому я и попросил вас приехать. — Я сел на диван рядом с гостьей и взял у нее из пальцев ручку. — Попробуем сформулировать первое предложение. «Николас Брейди…»
— Вы вызвали меня ради каких-то религиозных бредней?! Религия нас не интересует — в вере в Бога нет ничего антипатриотичного. Бог не значится в списках наших врагов. Другого материала у вас нет?
— В Беркли, — сказал я, — общение с Богом считается позорным. С Ником было покончено, когда он признался в этом людям. Общество отторгло его.
— Так это Беркли, — сказала Вивиан. — Ничего удивительного, там сплошные коммунисты и атеисты. А мы в округе Орандж, в настоящем мире.
— То есть здесь в Боге ничего зазорного нет?
— Разумеется!
Я облегченно вздохнул.
— Ну тогда Николасу ничего не грозит.
— Фил, — проникновенно обратилась Вивиан, — тебе наверняка известно о Брейди что-нибудь такое, что посильнее этих штучек с Богом.
— Нельзя быть сильнее Бога, — возразил я. — Он всемогущий и всеведущий.
— Я имею в виду в плане политического досье, которое мы собираем.
— Выпей вина, — предложил я, подавая ей бокал.
— Я не пью, — возбужденно ответила Вивиан, — но у меня с собой немного хорошей травки. — Она открыла сумочку и стала что-то там искать.
Я даже не удивился. Все сходится.
— Мне нужна бумажка, — сказала девушка, — ну, формой с кредитку. А, вот, пойдет. — Она извлекла из бумажника визитную карточку.
— Дай-ка взглянуть, — попросил я, протянув руку. Затем я прошел из гостиной в туалет, заперся там и спустил марихуану в унитаз. Не найдут у меня в доме наркотики!
— Ты что делаешь? — закричала Вивиан, подойдя к двери. — Что ты там делаешь?
Я спустил воду, потом неторопливо открыл дверь.
— Ты смыл ее?! — негодующе потребовала девушка.
— Да, — с вызовом ответил я.
— Зачем?.. Впрочем, ладно, что сделано, то сделано. По счастью, у меня есть превосходный гашиш. И трубку я с собой захватила.
Она вернулась в гостиную; я последовал за ней. Вряд ли мне удастся таким же способом заполучить гашиш — его никто добровольно не отдаст, тем более после того, что я сделал.
Вивиан скинула с себя туфли, с ногами забралась на диван и раскурила крошечный кубик гашиша.
— Ну вот. — Она протянула трубку мне. — Отличный гашиш, лучший за последние несколько месяцев.
— Мне не нужны в доме наркотики, — твердо заявил я.
— Так никто же не видит.
— Это подстава.
— Все думают, что их подставляют. А я два года кайфую, и ничего.
— Да, но ты из ДАНа.
— Это еще опасней, — ответила Вивиан. — Большинство «дановцев» добропорядочные. Мне приходится ждать, пока я не оказываюсь среди людей вроде тебя. Поэтому я обрадовалась, когда меня к тебе приставили. И приехала сюда на ночь глядя, когда ты позвонил — чтобы мы могли заторчать.
— Я не торчу, — отрезал я.
— Да ладно тебе!.. Всем известно, что ты заядлый наркоман. Ты сам признаешься в своих книгах, да и Харлан Эллисон в «Опасных видениях» рассказал.
— Это все придумано, чтобы книги лучше раскупались.
— Ты торчишь, — безапелляционно заявила Вивиан. — Дай трубку, хочу затяжечку сделать.
Пришлось трубку вернуть — вряд ли мне удалось бы выбросить ее в унитаз.
Вивиан глубоко затянулась, на ее лице проступили багровые пятна.
— Хаш всегда меня возбуждает.
— Вот как… — неопределенно отозвался я.
— А тебя не возбуждает? — Она сделала еще одну затяжку. Ее глаза остекленели и расфокусировались, все тело обмякло.
— Пойдем в спальню, — предложил я.
— Сейчас. Только курну пару раз.
Теперь она курила не спеша, словно совершала некий священный обряд, блаженно расслабившись. Взвинченность и напряженность, вызванные моими проблемами с политической докладной, с тем, что я смыл травку, куда-то исчезли.
Пришло время поквитаться с противостоящей мне тиранией. Когда Вивиан Каплан станет моей любовницей, мне можно будет не беспокоиться, как лучше написать донос на друга.
Взяв девушку за руку, я поднял ее на ноги и заставил положить трубку на стол.
— Противозачаточное принимаешь? — спросил я, ведя ее по коридору к спальне.
— Конечно, принимаю, — ответила Вивиан, машинально расстегивая блузку, едва в распахнутую дверь увидела постель. Что-то тихонько напевая и широко улыбаясь — действовал хаш, — она вошла в спальню, и я ногой захлопнул за нами дверь.
— Секундочку, — сказал я, когда девушка присела на постель, чтобы стянуть с себя юбку, — я сейчас.
Я вернулся в гостиную и вложил трубку ей в сумочку. Теперь если ко мне вломятся и найдут наркотик, я тут ни при чем. Несмотря на их старания, ничего они на меня не навесят.
— Давай скорей, — позвала Вивиан из спальни, — а то я вырубаюсь.
Я поспешил в спальню. Вивиан совершенно голая лежала на моей постели, свалив одежду на стул рядом с пишущей машинкой.
— Меня от хаша тянет в сон, — объяснила она. — Так что либо трахай меня, либо я сплю.
Мы занялись любовью. Под конец Вивиан действительно провалилась в глубокий безмятежный сон. «Что ж, — сказал я себе, шлепая по коридору в ванную, чтобы принять душ, — теперь я не жертва, а скорее хозяин ситуации. Эта девица больше не будет за мной шпионить. Мне удалось превратить врага даже не в друга, а в нечто лучшее: сообщника по сексу».
Когда я вернулся в спальню, Вивиан все еще спала.
— Вивиан, — сказал я, потрогав ее за плечо, — тебе чего-нибудь принести? Может, попить?
— Кушать хочется, — сонно пробормотала Вивиан. — Я когда кончаю, у меня прямо дикий голод начинается. Даже привычка такая образовалась: как кончу, так сразу лезу в холодильник — ну там полцыпленка съем, пиццу, гамбургер… все, что найду.
— Могу разогреть мясной пирог, — предложил я.
— А попить у тебя что-нибудь есть?
Я принес ей банку пива, и Вивиан в нижнем белье села на постели, потягивая из банки.
— А чем ты занимаешься, — поинтересовался я, — когда не работаешь на ДАН? Я имею в виду, не весь же рабочий день ты выполняешь для них поручения.
— Учусь, — ответила Вивиан.
— Где? В колледже святой Анны?
— Да нет, в обычной средней школе, в июне заканчиваю.
— В средней школе? — потрясенно пробормотал я. — Вивиан… — Я едва мог говорить, меня трясло от страха. — Бога ради, сколько же тебе лет?
— Семнадцать, — безмятежно отозвалась Вивиан, потягивая пиво. — В сентябре восемнадцать будет.
О Боже! До меня дошло. То, что я только что совершил, по закону называется совращением малолетних. Уголовное преступление! Ничем не лучше хранения наркотиков, на самом деле даже хуже. Ей стоит лишь сообщить в полицию — арест последует автоматически.
— Вивиан, — с трудом выдавил я, — тебе еще нельзя спать с мужчиной, ты отдаешь себе в этом отчет? — Я начал собирать ее вещи. — Быстро уходи!
— Да никто не знает, что я здесь, — невозмутимо ответила Вивиан, продолжая потягивать пиво. — Кроме Билла.
— Кто, черт побери, такой «Билл»?!
— Тот парень, с которым я к тебе приходила сегодня утром. Мой напарник. Я обещала ему позвонить, когда вернусь домой, чтобы он знал, что со мной все в порядке, и не волновался. Мы обручены.
Для меня это было чересчур — я без сил рухнул на стул и молча на нее уставился.
— Да он не возражает, — пожала плечами Вивиан. — Лишь бы ты вовремя подавал заявления. Это для него главное — набрать очки. Мы работаем по системе квот, и Билл всегда впереди всех. Лучший «дановец». Он словно компенсирует меня, мое безразличное отношение — так они говорят. А мне на самом деле плевать на квоту и на очки: просто нравится общаться с теми людьми, к которым нас приставляют.
Я сам виноват. Моя идея, мой план — под надуманным предлогом заманить девицу вечерком в дом и уложить ее в постель. Я своего добился — и теперь по уши в дерьме. Чудесно. Что мне остается? Либо играть по их правилам, либо — в тюрьму. А заключенные в тюрьме округа Орандж мрут как мухи. Их там забивают палками, особенно политических.
Остаток жизни мне суждено писать разоблачения и признания. И доносы на друзей. Попросят меня написать книгу о Николасе Брейди — и придется писать. Я попался.
Наверное, это ловушка, внезапно подумал я. Вивиан Каплан окрутила меня, как последнего дурака. Вот почему они подсылают смазливых несовершеннолетних девчонок, девчонок, по которым и не догадаешься, что они несовершеннолетние. С длинными ногами, располагающей невинной улыбкой и наркотиками в сумочке. Такие готовы приехать ночью к тебе домой по первому зову.
— Так вот, по поводу общения с Богом, — деловым тоном произнесла Вивиан. Кайф от хаша слетел, она была трезва и рациональна. — Ты об этом не пиши, Фил, не пойдет. Нас не интересуют разговоры Николаса Брейди с Господом. Мы хотим знать о его связях с коммунистической партией, которые сохранились еще с Беркли. Мое начальство считает, что цель его работы в «Новой музыке» — ознакомление широкой публики с левацки настроенными исполнителями. Причем сам он политической деятельности вроде и не ведет — известная тактика. Нужно установить каналы связи Николаса с теми, кто им руководит — возможно, и по почте. Ты в состоянии просматривать его корреспонденцию? Именно так компартия осуществляет руководство — по почте из Нью-Йорка, где орудует КГБ. Необходимо выяснить, какие из одобренных Брейди артистов являются скрытыми коммунистами и откуда он получает указания — вот две составляющие…
— Николас просто-напросто зарабатывает деньги, — устало произнес я. — Чтобы его ребенок мог пойти к дантисту.
— Никто к нему из Нью-Йорка не приезжает? А как насчет телефонных звонков?
— Поставьте телефон на прослушивание.
— Если бы ты нашел его счета и посмотрел, звонит ли он в Нью-Йорк…
— Вивиан, — перебил я, — я не буду этого делать.
— Не будешь делать чего?
— Шпионить за Николасом. Или за кем-то еще. Идите вы к чертовой матери. Забирайте свой комплект назад. С меня достаточно.
— Нам многое о тебе известно, Фил, — помолчав, сказала Вивиан.
— Плевать, — обреченно ответил я. Мне было противно, хотелось покончить с этим — и будь что будет. Двум смертям не бывать.
— Я читала твое досье, — произнесла Вивиан.
— Ну и что?
— Против тебя можно состряпать дело и передать его в суд.
— Ошибаетесь, — сказал я. Но обманывал я себя, а не ее, и мы оба знали это — лицо Вивиан выражало полную уверенность.
— Хочешь, чтобы мы занялись тобой, а не Николасом? — спросила она.
Я пожал плечами.
— Можно устроить. Вообще-то надо заняться вами обоими, ваши судьбы тесно переплелись. Если один из вас падет, автоматически падет и второй.
— Это тебе сказало твое начальство в штаб-квартире ДАНа?
— Мы это обсуждали — кое-кто из нас.
— Ну так расстарайтесь! Мне известно, что вы подкладываете в мой дом наркотики — я уже нашел тайники и уничтожил их. Меня известили.
— Все ты найти не мог, — указала Вивиан.
— А что, их безграничное количество?
— Нет, но тот, кто подкладывал… — Она замолчала.
— Если он мог спрятать, то я могу найти, — устало произнес я. — А если найду, то этим все и кончится. Как то, что принесла ты. «Дановец», покуривающий травку, — не вяжется. Ты и твоя проклятая трубка… Господи, да стоило тебе достать травку, как я понял, что это подстава.
— Фил, тебя подставили давным-давно, — сказала Вивиан. — То, что я сегодня сделала, — пустяки. Уложив меня в постель…
— Дай-ка посмотреть твое водительское удостоверение. — Мне пришла в голову неожиданная мысль: может, она все-таки совершеннолетняя.
Я выскочил из спальни и побежал по коридору к гостиной; Вивиан помчалась следом, пытаясь меня опередить. Ничего у нее не вышло — я первый достиг цели.
— Не трогай мою сумочку! — завизжала она.
Я схватил сумочку, кинулся в ванную и запер за собой дверь. В ту же секунду я вытряхнул содержимое сумочки на коврик. Водительское удостоверение…
Ей девятнадцать. Она совершеннолетняя. Выходит, это тоже была полицейская ловушка — теперь нейтрализованная. Но Боже, как близок я был к краю, я буквально висел на волоске и мог рухнуть в пропасть, в пучину забвения…
Я отпер дверь и вышел из ванной. Вивиан нигде не было видно. Я замер и прислушался. Ее голос доносился из спальни, она говорила по телефону.
Когда я вошел в спальню, Вивиан положила трубку и с вызовом повернулась ко мне.
— Ты позволишь мне забрать свои вещи?
— Конечно. Они в ванной на коврике. Сама соберешь.
Я последовал за ней в ванную. Там Вивиан опустилась на колени и стала подбирать свои бумажки, косметику и разные мелочи.
— Ну, — спросил я, — сообщила в ДАН, что план не сработал?
Вивиан уложила все в сумочку, встала, молча прошла в спальню и надела туфли, потом в гостиной накинула на себя плащ и со всеми вещами, включая гашишную трубку, вышла из дома и направилась к машине.
Я вышел вслед за ней. Ночь была теплая и приятная. И на душе у меня было тепло и приятно — я выскользнул из очередной полицейской западни.
— Мы еще встретимся, Фил.
— Нет, не встретимся, — парировал я. — У меня нет ни малейшего желания тебя видеть — в постели или вне ее.
— Помяни мое слово, — сказала Вивиан, садясь в машину и заводя мотор.
— У вас ничего на меня нет.
— А ты спроси меня, чем я занималась, пока ты принимал душ.
Я посмотрел на Вивиан, безмятежно сидевшую за рулем.
— Ты…
— Причем спрятала так, что тебе никогда не найти, — сказала она и стала поднимать стекло.
— Что спрятала?! — Я схватился за стекло, но оно продолжало подниматься; я подергал ручку, но дверца была заперта.
— Кокаин, — ответила Вивиан.
Она врубила передачу, машина с ревом вылетела на улицу и, визжа покрышками, скрылась за поворотом. Я бессильно смотрел ей вслед.
Чушь, сказал я себе, такой же обман, как и то, что она несовершеннолетняя. Но… Откуда мне знать наверняка? Я провел в душе по крайней мере пятнадцать минут. За это время можно сделать что угодно: спрятать наркотики, помолиться, почитать, посмотреть, где что лежит — да мало ли!.. Не исключено, что весь их план — уложить нас в постель — служил лишь отвлекающим маневром для истинной цели ее визита. А какова эта истинная цель? Известно одно: правительственный агент, носящий соответствующую нарукавную повязку, получил возможность совершенно легально пятнадцать минут хозяйничать в моем доме. Я сам пригласил Вивиан — и это после того, как меня предупредил мой друг из полиции!
Горький, хотя и справедливый вывод: предупреждать меня бессмысленно, я чересчур тупой. Меня предупредили, а я веду себя как ни в чем не бывало. Пригласил врага в гости, а потом заперся на пятнадцать минут — делайте, что хотите! Да она оружие могла спрятать! И все, конец мне! Жертва, угодившая в капкан, причем идеальная жертва, которая сама помогает капкан установить.
Но предположим, что это еще один обман, предположим, что ничего Вивиан не спрятала. Я могу искать кокаин круглосуточно неделями и месяцами и просто сведу себя с ума, психопатически роясь в вещах: может, тайник в сантиметрах от меня, а может, его никогда и не было. И каждую секунду всех этих дней и ночей я буду ожидать, что вот-вот по анонимной наводке ко мне в дом вломится полиция — сломают стену и немедленно найдут кокаин. Десять лет тюрьмы.
А может, этот ее звонок из спальни и есть анонимный сигнал, внезапно похолодев, подумал я. Тогда мои дни — вернее, часы — сочтены. Искать бессмысленно. Лучше уж отдохнуть. Вернуться в дом и спокойно посидеть.
Так я и сделал — закрыл переднюю дверь и устроился на диване, а чуть погодя включил радио. Давали концерт Бетховена. Я сидел, ждал, прислушивался — прислушивался не к знакомым звукам музыки, а к шуму проезжающих машин. Ожидание было мучительно, минуты тянулись адски медленно. В конце концов я пошел на кухню и посмотрел на часы, чтобы понять, сколько же времени. Прошел час, второй… Никто не приходил — никакого стука в дверь, никаких помповых ружей, никаких людей в форме. Только музыка и я в пустом доме.
Я потрогал лоб — он был горячий и потный. Сходил в ванную за термометром, стряхнул его, померил температуру. Тридцать девять! От страха и напряжения у меня началась лихорадка. Организм не выдержал стресса — стресса нечестного и несправедливого, тем не менее вполне реального. А Вивиан не дура, что смоталась побыстрее, подумал я, — после всего того, что она мне наговорила. Правда это или нет, не имеет значения. Посмей она здесь еще появиться, я ее просто убью. И она это знает, ее и духу не будет.
Если мне удастся выкрутиться живым и невредимым, я напишу об этом книгу. То есть все эти события как-то переработаю и создам роман. В назидание другим. И Вивиан Каплан войдет в историю.
Никогда не наезжай на писателя, сказал я себе. Если хочешь с ним покончить, убедись, что он сдох. Потому что живой он будет говорить — в письменном виде, с книжной страницы.
Но жив ли я?.. Время покажет. В тот момент я чувствовал лишь, что мне нанесен смертельный удар, в грудь всадили клинок по самую рукоятку; боль была невыносима. Однако я мог выжить. Перенес же я нападение на дом; я перенес многое. Может, я и сейчас выживу. Тогда ДАНу грозят большие неприятности. Особенно Вивиан Каплан.
Так я себе говорил… И сам себе не верил. А верил я в то, что ДАН и его хозяин Феррис Фримонт взяли меня в клещи. И я сам захлопнул ловушку — вот что самое ужасное, вот что причиняло самую острую боль. Мое собственное хитроумие предало меня, сдало врагу. Такое тяжело перенести.

Глава 13

Полицейские не пришли. Уж и не знаю, что задумала Вивиан Каплан; так или иначе все стихло, и я смог немного успокоиться. В последующие дни температура у меня спала; вернулась способность рассуждать более или менее осмысленно. Тем не менее я спросил у своего адвоката, что делать в связи с тем, что в моем доме пытаются спрятать наркотики.
— Обратись с письмом в Управление по борьбе с наркотиками округа Орандж, — посоветовал он. — Опиши им ситуацию.
— А это…
— Тебя все равно сцапают, однако когда в архиве найдут твое письмо, то могут проявить снисходительность.
Ничего не происходило. Я начал спать по ночам. Вивиан, очевидно, блефовала; я вообще стал замечать вокруг много обмана. Излюбленная тактика полиции: таким образом подозреваемый делал за них большую часть работы. Таких как я они едят на завтрак, сказал я себе. С трудом верилось, что в конце концов я и люди мне подобные возьмем верх. Чтобы взять верх, я должен здорово поумнеть.
Разумеется, обо всем случившемся я рассказал Николасу. И он, разумеется, пришел в негодование.
— Ты что сделал?.. Переспал с несовершеннолетней «дановкой», которая в сумочке у себя носит наркотики?! Господь милосердный, тебе передай в пироге пилку, так ты не из тюрьмы сбежишь, а со свободы в тюрьму угодишь! Хочешь, предоставлю пирог? Рэйчел с удовольствием спечет. Только пилку купи.
— Вивиан так меня обработала, что я растерялся.
— Отлично — семнадцатилетняя девчонка засадила в тюрьму взрослого умного мужчину! Несмотря на то что он соблюдал крайнюю осторожность.
— Такое было бы не в первый раз, — сказал я.
— Отныне и впредь держись от этой Вивиан подальше, — заявил Николас. — Даже близко к ней не подходи. Если уж припрет, лучше общайся с дыркой в заборе. Обходись как хочешь, только без нее.
— Ну хорошо! — Я раздраженно повысил голос. Однако в глубине души знал: я еще увижу Вивиан Каплан. Она меня отыщет. Мне предстоит еще не одна схватка с властями. Пока они не поймают нас с Николасом. Пока нас не обезвредят.
Интересно, распространяется ли так называемая защита, которую ВАЛИС предложил Николасу, и на меня. В конце концов мы повязаны вместе: две ведущие станции в сети поп-культуры, как выразились «дановцы».
Похоже, единственное существо, к которому в данной ситуации мы могли обратиться за помощью, был ВАЛИС. ВАЛИС против ФФФ. Земной властитель — Феррис Ф. Фримонт — и его враг из иного мира, враг, о существовании которого Фримонт и не подозревает. Плод воображения Николаса Брейди.
Прогноз схватки неутешителен. Я предпочел бы иметь на своей стороне что-нибудь более материальное. И все же лучше это, чем ничего. Своего рода психологическая поддержка. По крайней мере спиритические сеансы Николаса открывали ему масштабы операции ВАЛИСа и дружественных трансцендентальных сил против сковавших нас уз. Куда там телевидению, что показывало в основном пропагандистские мелодрамы, превозносящие власть вообще и полицию в частности, войну, автокатастрофы и Старый Запад с его простыми духовными ценностями. Джон Уэйн стал официальным народным героем Америки.
Ну и еще еженедельная передача «Разговор с человеком, которому мы доверяем» — Феррис Фримонт вещает из Белого дома.
Вообще-то заставить массы смотреть, как Феррис Фримонт произносит речь, было нелегко, потому что он говорил дико скучно. Все равно что сидишь на бесконечной лекции по какому-то неясному аспекту экономики, ибо Фримонт неизменно приводил несметное количество данных из самых разных отраслей. За этой серой невыразительной фигурой чувствовалось присутствие мощного штата специалистов, обеспечивающих президента информацией по любому вопросу.
Фримонт вовсе не считал свои выступления скучными. «Производство стали, — монотонно вещал он, то и дело запинаясь, путая слова и строчки из текста речи, — увеличилось на три процента, что дает почву для оптимизма в сельском хозяйстве». После прослушивания такой передачи у меня возникало чувство, будто я снова в школе, а тесты, которые нам приходилось заполнять потом, только усиливали это впечатление.
Тем не менее Феррис Фримонт отнюдь не был ширмой; напротив, именно когда он отходил от заготовленного текста, в нем проступала его брутальная сущность. А нравилось ему отходить от текста, когда речь касалась Америки, ее чести и судьбы. Бравые американские парни демонстрировали эту честь в Восточной Азии, и Фримонт, затрагивая темы войны, не мог обойтись без импровизаций: его блеклые глаза загорались огнем, и он косноязычно начинал клеймить всех, кто подрывал американское могущество. Послушать Фримонта, так у нас американского могущества — неисчерпаемые кладези. На протяжении доброй половины всякой речи он грозно предупреждал врагов этого могущества — никогда, впрочем, не называя их конкретно.
На самом деле я не знаю человека, который произносил бы речи хуже, чем Фримонт. Мне часто хотелось, чтобы невидимые сотрудники Белого дома наконец восстали, выделили из своих рядов такого, кто умеет говорить, и направили бы его читать речи президента. Надень костюм в полоску и яркий галстук, и мало кто заметит подмену.
Выступления президента шли по всем каналам и в лучшее время. Слушать их рекомендовалось с открытыми дверями, чтобы рыскающие банды «дановцев» легко могли вас проверить. Те раздавали маленькие карточки-открытки с вопросами, касающимися текущей речи; надо было выбрать правильные ответы и затем бросить карточку в почтовый ящик. Огромный штат Белого дома изучал ваши ответы и делал вывод, понимаете ли вы то, что слышите. Эти карточки шли в ваше досье, зачем — никто не знал. Мы прикинули, и получилось, что досье должны быть огромной толщины.
Порой вопросы на карточках казались очень коварными; ответы на них могли носить инкриминирующий характер. Например:

Россия становится
1) слабее;
2) сильнее;
3) ее позиция не меняется по отношению к свободному миру.

Естественно, Рэйчел, Николас и я, заполняя карточки, выбрали ответ номер 2. Власти постоянно подчеркивали нарастающую мощь России и необходимость увеличивать военный бюджет хотя бы для того, чтобы сохранить существующее равновесие.
С другой стороны, вызывал сомнение следующий вопрос:

Наука и техника русских
1) очень развиты;
2) находятся на среднем уровне;
3) типично слабы и беспомощны.

Если вы пометите ответ номер 1, то, получается, вы хвалите мощь коммунистов. Очевидно, лучше выбрать ответ номер 2, тем более что это скорее всего правда, но именно ответ номер 3 был сформулирован таким образом, чтобы его отметили добропорядочные граждане. В конце концов, чего ожидать от тупых славян? Разумеется, типичной слабости и беспомощности. Хороши мы, а не они.
Но если их наука и техника типично слабы и беспомощны, тогда как же может быть верен ответ номер два на предыдущий вопрос?.. Николас, Рэйчел и я вернулись к нему и изменили ответ на 1 — чтобы это вязалось с «типично слабым и беспомощным».
Еженедельные опросные листы содержали много таких ловушек. Советский Союз был одновременно тупым и умным, слабым и сильным, имеющим шанс победить и обреченным на поражение. Для нас, живущих в свободном мире, главным было не дрогнуть. Мы делали это, регулярно отсылая карточки.
Ответ на дилемму был дан Феррисом Фримонтом на следующей неделе. Каким образом народ, типично слабый и беспомощный, стал сильнее нас? С помощью предателей в нашей среде, посредством коварства и вероломства, подрывая волю американцев.
В следующей карточке даже был специальный вопрос:

Злейший враг Америки — это
1) Россия;
2) наш самый высокий в мире уровень жизни;
3) тайные агенты среди нас.

Мы знали, что надо выбрать ответ номер три. Но Николас в тот вечер находился в каком-то странном настроении; он решил отметить номер два.
— Что нас обречет, так это именно валяние дурака с опросными листами, — сказал я. — К нашим ответам относятся вполне серьезно.
— Их даже не читают, — возразила Рэйчел. — Все устроено лишь для того, чтобы ты слушал еженедельные выступления Фримонта. Как их можно прочесть — двести миллионов каждую неделю?
— С помощью компьютера, — ответил я.
— Предлагаю выбрать вариант номер два, — заявил Николас, и мы так и сделали.
Мы заполнили карточки, вложили их в специальные, государством предоставленные конверты и, по предложению Николаса, вместе пошли к почтовому ящику.
— Мне надо с тобой поговорить, — сказал Николас, едва мы оказались на улице.
— Хорошо, — кивнул я, думая, что он хочет обсудить какие-то вопросы, связанные с карточками. Однако я ошибался. Как только он начал говорить, стало понятно его несколько странное поведение.
— Я получил информацию от ВАЛИСа, — произнес Николас низким, очень серьезным голосом. — И потрясен до глубины души. До сих пор ничего подобного… Впрочем, расскажу по порядку. В плане визуальном это снова была женщина. Она сидела в современно обставленной гостиной на полу возле кофейного столика. Вокруг располагались мужчины — в дорогих костюмах, костюмах процветающих бизнесменов. Все молодые. И что-то они горячо обсуждали. Вдруг женщина… — Николас помолчал. — Она открыла третий глаз, с линзой вместо зрачка. Открыла третий глаз, посмотрела на мужчин и… Фил, она заглянула прямо им в душу. И увидела все: что они сделали и что собираются сделать — совершенно все. Секретов не осталось. Она продолжала улыбаться. А они понятия не имели, что у нее есть третий глаз с всевидящей линзой. Знаешь, что ей стало о них известно?
— Ну?
— Они заговорщики, — сказал Николас. — Именно они спланировали убийства всех, кто был убит: доктора Кинга, обоих Кеннеди, Джима Пайка, Малколма Икс… Бог свидетель, Фил, она все это увидела. А мне было дано понять, кто она такая — сивилла. Римская сивилла, которая охраняет республику. Нашу республику.
Мы дошли до почтового ящика. Николас повернулся и положил руку мне на плечо.
— Она познала их и поняла, что они сотворили; и их призовут к ответу. Им ничего и в голову не приходило — они все шутили и смеялись, как беспечные школьники, а она наблюдала за ними своим третьим глазом — тем, с линзой — и тоже улыбалась. А потом третий глаз исчез, и она стала самой заурядной женщиной. Такой, как все.
— В чем цель заговора?
— Все они — дружки Ферриса Фримонта, — хрипло проговорил Николас. — Все без исключения. Мне было дано понять — и я понял, — что дело происходит в Вашингтоне, в роскошном номере роскошного отеля.
— Боже всемогущий!.. Похоже, нас проинформировали по двум существенным вопросам. Во-первых, ситуация еще хуже, чем мы думали. А во-вторых… нам помогут.
— О, она нам поможет, это точно. Говорю тебе, Фил, не хотел бы я поменяться с ними местами. А они все зубоскалили и ржали, будто все у них в ажуре. Когда на самом деле они обречены.
— Мне, признаться, казалось, что это мы обречены.
— Нет, — уверенно заявил Николас. — Они.
— Нам надо что-то предпринимать?
— Тебе — вряд ли, — поколебавшись, сказал Николас. — А вот мне… Мне, наверное, придется, По-моему, меня собираются использовать — когда придет время. Когда наши начнут действовать.
— Так они уже начали, — заметил я. — Вот, к примеру, тебе сказали. Если они многим скажут правду — как этот режим пришел к власти: буквально по трупам, по лучшим людям нашей эпохи…
— Тяжело все это, — вздохнул Николас.
— А ты уверен, что тебе не приснилось?
— Я действительно видел сон, — признался Николас. — Ничего подобного мне раньше не передавали. Фил, ты знаешь, что произошло в ту ночь с Джонни. Когда…
— Значит, их гибель организовал Феррис Фримонт?
— Да, это открыла сивилла.
— Но почему тебе? — спросил я. Из всех людей…
— Фил, сколько времени требуется, чтобы опубликовать книгу? С того момента, как ты сел ее писать?
— Много, — ответил я. — Полтора года как минимум.
— Да. Так долго она ждать не будет. Я чувствую это.
— А сколько она будет ждать?
— Вряд ли она вообще будет ждать. По-моему, для них задумать — значит сделать. Они планируют и действуют одновременно. Всеведущие умы, от которых ничто не скрыто. Аж дрожь пробирает.
— Но это ведь отличные новости!
— По крайней мере для нас, — согласился Николас. — Нам не долго еще отправлять эти чертовы открытки.
— Тебе следует написать Феррису Фримонту письмо, — сказал я, — и объяснить ему, что его вместе с подручными застукала римская сивилла. А что ты знаешь о римской сивилле? Вообще что-нибудь знаешь?
— Утром как раз посмотрел в «Британике». Она бессмертна. Та, первая сивилла, жила в Греции и была оракулом бога Аполлона. Потом она стала охранять Римскую Республику; написала кучу книг, которые читали вслух, когда Республике угрожала опасность. Я вот вспоминаю те толстенные, похожие на Библию книги, которые мне показывали в самом начале, — добавил Николас. — Знаешь, для христиан сивилла стала священна. Они считали ее пророком, наподобие иудейских пророков. Охраняющим добрых богобоязненных людей от напастей.
Именно это нам и требовалось — помощь свыше. Хранительница Республики услышала наш зов сквозь коридоры времени. В чем, собственно, нет ничего странного. Разве Соединенные Штаты не являются преемником Римской Республики? Мы унаследовали римскую сивиллу; бессмертная, она верна своему долгу. Да, Римская Республика исчезла — и в то же время существует в иной форме. Там говорят на другом языке и живут по иным укладам, но сердце империи осталось: единый язык, единый свод законов, единая денежная система, хорошие дороги… И христианство — государственная религия поздней Римской империи. После Темных веков мы отстроили все, что было потеряно, и даже больше; зубцы империализма протянулись до Южной Азии.
А Феррис Фримонт — наш Нерон.
— Если бы на книгу уходило не так много времени! — продолжал Николас. — Думаю, ВАЛИС все это сообщил мне для того, чтобы я передал тебе, а ты использовал материал как основу романа. Однако время ставит крест на такой возможности… если только ты уже не написал что-нибудь подобное. — Он посмотрел на меня с надеждой.
— Нет, — искренне ответил я. — Ничего из того, что ты мне рассказывал, я никогда не использовал. Слишком круто.
— Но ты ведь веришь?
— Я верю всему. Как выразился однажды обрабатывающий меня агент ФБР: «Вы верите всему, что слышите».
— И не можешь использовать?
— Информация предназначена для тебя, Николас. Им нужен ты, а не я. Так что давай — вперед на всех парах.
— Я «дам» по сигналу, — ответил Николас. — По освобождающему меня сигналу.
Он все еще ждал этого. Ожидание давалось нелегко — и тем не менее так лучше, чем самому решать, что делать и когда. Жди себе, пока сигнал извне не раскрепостит сокрытые внутри знания и способности.
— Если ВАЛИС намерен лишить Ферриса Фримонта президентства, то любопытно каким образом, — заметил я.
— Может быть, его сына наделят врожденными дефектами.
Тут я рассмеялся.
— Знаешь, на что это похоже? Иегова против египтян.
Николас промолчал. Мы продолжали неспешно идти.
— А ты уверен, что это не Иегова? — спросил я.
— Трудно доказать отрицание: мол, что-то не является чем-то.
— Но ты рассматривал такую возможность? Потому что, если мы имеем дело с Иеговой, им нас никогда не победить.
— Они обречены, — сказал Николас.
— Их будут преследовать сердечные приступы, рак, высокое кровяное давление, авиакатастрофы; на их сады нападет саранча; их плавательные бассейны во Флориде покроются пленкой смертоносных бактерий… Ты представляешь, что значит навлечь на себя гнев Иеговы?
Внезапно Николас как-то странно дернул головой и схватился за мою руку.
— Фил, у меня перед глазами сверкающие круги. Как я попаду домой? — Его голос дрожал от страха. — Сверкающие огненные круги, будто фейерверк… Боже всемогущий, я практически ослеп!
Так в нем начались перемены. Начались скверно: мне пришлось отвести его, будто малое дитя, к жене и сыну. Весь путь он льнул ко мне, хныкал и трясся. Я никогда не видел своего друга настолько испуганным.

Глава 14

Всю следующую неделю огненные круги продолжали застилать глаза Николаса, но только по ночам. Доктор, осмотревший его, сказал, что это напоминает отравление алкалоидами белладонны. Пришлось Николасу несколько дней посидеть дома, не выходить на работу — все время кружилась голова, а стоило ему сесть в машину, как руки начинали дрожать и немели ноги. Врач упорно подозревал отравление.
Я навещал Николаса ежедневно. Однажды я пришел, а он сидит и рассматривает бутылочки с витаминами, в том числе огромный флакон с витамином С.
— Ты что это? — спросил я.
Бледный и взволнованный, Николас объяснил, что он пытается по-своему вывести токсин из организма: прочитал в каком-то справочнике, что растворенные в воде витамины — отличное мочегонное; проглотив достаточное количество витаминов, он таким образом избавится от разноцветных огненных кругов, которые мучили его по ночам.
— Ты вообще спишь?
— Нет, — признался Николас. — Совсем не могу.
Он ставил на прикроватную тумбочку радио, рассчитывая, что тихий монотонный рок поможет заснуть. Однако через несколько часов музыка приобретала грозное, зловещее звучание, а слова абсурдно изменялись, и приемник приходилось выключать.
Врач теперь валил все беды на повышенное кровяное давление; также он намекал на прием наркотиков. Но Николас не сидел на игле, не закатывал колеса и не курил дурь, в этом я был уверен.
— А если я в конце концов и засыпаю, — дрожащим голосом жаловался Николас, — то меня мучают страшные кошмары.
Об одном он мне рассказал. Во сне Николас был заперт в крошечной клетке под Колизеем; в небе кружили огромные летучие ящеры. Ящеры сразу же заметили его присутствие под Колизеем, ринулись вниз и стали ломать дверь клетки. Беспомощный Николас мог лишь шипеть им в ответ; судя по всему, он был каким-то маленьким млекопитающим. От сна его пробудила Рэйчел, но он, с открытыми глазами, еще долго продолжал яростно шипеть, высунув язык. А затем, чуть придя в себя, путаясь и то и дело сбиваясь, рассказал ей историю о том, как кот Чарли вел его к пещере, в которой они живут. Затравленным взором окинув спальню, Николас стал жалобно причитать, что Чарли пропал; как он теперь, слепой, найдет дорогу без кота?
После этого случая приемник по ночам безмятежно играл тихий рок. Пока однажды радио не заговорило — в оскорбительной и грозной форме.
— Николас-фигиколас! — прозвучал голос популярной певицы, чей последний хит широко тогда шел. — Слушай, Николас-фигиколас! Ты никчемная тварь, и ты умрешь! Умрешь, умрешь, умрешь!
Ник вскочил на кровати, резко придя в себя. Радио действительно с ним говорило, и голос действительно напоминал известную певицу, но именно напоминал: это была имитация — слишком металлическая, слишком искусственная. Да и не стала бы певица такое говорить, а если бы и стала, то такое не передавали бы по радио. К тому же слова были адресованы именно ему.
С тех пор Николас никогда не включал радио на ночь.
Днем он принимал все большие и большие дозы витаминов, особенно витамина С, а по ночам лежал, не в силах заснуть, терзаемый страшными мыслями, причем перед глазами все время мельтешили ослепительные огненные круги, практически лишая его зрения. «Что, если сейчас произойдет какой-нибудь несчастный случай? — спрашивал он себя. — Что, если заболеет Джонни? Кто тогда отвезет его к врачу?» Да что там отвезет!.. Если сейчас вдруг загорится дом, вряд ли Николас сумеет выбраться наружу.
Как-то вечером соседка из квартиры напротив попросила его проверить предохранители. Они вместе сошли по ступенькам, но когда она побежала ответить на телефон, Ник долго блуждал в темноте, захлебываясь от беспомощности и страха, пока наконец на выручку не пришла Рэйчел.
В конце концов он обратился к психиатру. Тот диагностировал некую манию и прописал курс карбоната лития. Так что Николас вместе со своими витаминами стал принимать еще и таблетки лития. Напуганный и растерянный, он уединился в спальне, не желая никого видеть.
Затем произошла следующая трагедия: воспалилась десна у зуба мудрости. Николасу пришлось срочно назначить встречу с доктором Кошем, лучшим стоматологом центральной части округа Орандж. Общий наркоз явился для него манной небесной; впервые за три недели он полностью вырубился. Николас пришел домой в отличном настроении, потом новокаин перестал действовать, и во всей челюсти вспыхнула боль. Ночью боль стала такой сильной, что огненные круги поневоле забылись. Утром Николас первым делом позвонил доктору Кошу и слезно взмолился о болеутоляющем.
— А разве я не дал вам рецепт? — рассеянно отозвался доктор Кош. — Сейчас позвоню в аптеку, и вам принесут. Будете принимать «Дарвон-Н»; зуб очень глубоко врос, нам надо… ну, разворотить челюсть, чтобы вытащить остатки зуба.
Ожидая посыльного, Николас сидел, зажав между челюстями пакетик с теплым чаем.
Наконец в дверь позвонили.
Буквально одурманенный болью, Николас добрел до двери и открыл ее. На пороге стояла девушка с длинными иссиня-черными волосами и в белоснежной одежде. На шее у нее было ожерелье — золотая рыбка на тонкой золотой цепочке. Николас зачарованно, будто в гипнотическом трансе, смотрел на ожерелье, не в силах вымолвить ни слова.
— Восемь сорок два, — сказала девушка.
Николас, протянув ей десятку, спросил:
— Что… что у вас за ожерелье?
— Древний знак, — ответила девушка, левой рукой указывая на золотую рыбку. — Его использовали ранние христиане.
Николас, зажав пакетик с лекарством, проводил девушку взглядом. Так он и стоял на пороге, пока Рэйчел не вывела его из транса, легонько хлопнув по плечу.
Лекарство помогло, и через несколько дней Николас вроде бы пришел в норму. Но челюсть, разумеется, давала о себе знать, и он оставался в постели. К счастью, после визита к доктору Кошу огненные круги перед глазами исчезли.
— У меня к тебе просьба, — сказал как-то Николас жене, когда та собиралась в магазин. — Ты не могла бы купить свечей — ну, как в католических церквях — и стеклянный подсвечник, и то и другое белого цвета?
— Зачем они тебе? — удивилась Рэйчел.
— Понятия не имею, — чистосердечно признался Николас. — Наверное, для моего излечения. Мне нужно поправиться. — Он стал намного спокойнее в те дни, но еще был очень слаб после операции. Однако испуга в нем не чувствовалось; страх и растерянность, отчаяние и затравленность, читавшиеся прежде в его глазах, наконец ушли.
— Как у тебя со зрением? — спросил я, заглянув к нему вечером.
— Все в порядке. — Николас одетый лежал на постели; на столике рядом с ним горела свеча.
Я закрыл дверь спальни, и тогда Николас произнес, глядя в потолок:
— Фил, я в самом деле слышал, как радио снова и снова говорило «Николас-фигиколас». Я единственный, кто это слышал. И я знаю, знаю совершенно точно, что ничего такого быть не могло. Но все же этот голос до сих пор звучит у меня в голове — неторопливый, убедительный… Так ведут гипнотическое внушение. Понимаешь? Меня программировали на смерть. Голос демона, нечеловеческий голос. Должно быть, я много раз слышал его во сне, только не запоминал. Если бы не бессонница…
— Ты же сам сказал, — перебил я, — это невозможно.
— Технически такое осуществимо. Установи слабенький передатчик, к примеру, в соседней квартире, и тогда его сигнал буду принимать только я. Или передавай сигнал на мой приемник с проходящего спутника.
— Со спутника?
— Да у нас сплошь и рядом нелегально забивают радио— и телепередачи! Обычно материал подается на подсознательном уровне, а тут они что-то напортачили, и я проснулся, что определенно было не предусмотрено.
— Кто же на такое способен?
— Понятия не имею, — ответил Николас. — Наверное, какой-нибудь правительственный орган. Или русские. Сейчас в космосе полно секретных советских спутников, вещающих на густонаселенные районы — передают бредовые идеи и всякую мерзость. Вообще Бог знает что.
— Но твое имя…
— А может, каждый, кто попадает в зону действия передатчика, слышит свое собственное имя? — предположил Николас. — «Пит, у тебя живот болит» или «Джон, ты рудозвон». Ума не приложу. И я устал строить догадки. — Он указал на слегка колеблющееся пламя свечи.
— Так вот почему она у тебя постоянно горит… — понял я.
— Чтобы не сойти с ума.
— Ник, все будет хорошо. У меня есть теория: огненные круги перед глазами — следствие действия токсинов от воспалившегося зуба мудрости. Оттуда же и странный голос по радио. Практически ты, сам того не сознавая, был отравлен. Теперь, когда тебя прооперировали, интоксикация пройдет, и все наладится. Тебе уже лучше.
— Ага, а как ты объяснишь золотой браслет у девушки? И ее слова?
— А при чем тут это?
— Я ждал ее всю жизнь, — ответил Николас. — И сразу же узнал. Она носила то, что должна была носить. Мне пришлось задать вопрос — «что это?» — потому что иначе я не мог. Фил, меня запрограммировали на этот вопрос.
— Но ведь ее появление не сравнишь с огненными кругами или голосом по радио?
— Нет, — согласился Николас. — Это самое важное событие в моей жизни — ну, как мимолетное видение… — Он помолчал. — Ты и представить себе не можешь, каково год за годом ждать, сомневаясь, появится ли она — оно — вообще, в то же время зная совершенно точно, что несомненно появится. Рано или поздно. А потом, когда ты уже и не ждешь-то, но нуждаешься в этом больше всего…
Он улыбнулся.

Неприятные явления прошли, хотя, по словам Николаса, по ночам он все еще видел свет — не бешено мельтешащие огненные круги, а скорее плавающие пятна. Причем их цвет находился в прямой зависимости от хода его мыслей. Когда в дремотном состоянии, предшествующем глубокому сну, Николас думал на эротические темы, похожие на клочья тумана пятна становились красными; однажды ему привиделась обнаженная пышногрудая Афродита. А когда он думал на религиозные темы, пятна светились жемчужно-белым.
Это напомнило мне кое-что из прочитанного в «Книге Мертвых» — о существовании после смерти. Душа в своем движении встречает разноокрашенные лучи света; каждый цвет представляет собой вид утробы, то есть вид перерождения. Душе усопшего следует миновать все дурные утробы и выйти в конце концов на ясный белый свет. Впрочем, я понимал, что с Николасом своими ассоциациями мне лучше не делиться — он и так уже съехал.
— Фил, — говорил мой друг, — когда я двигаюсь сквозь эти разноцветные лучи, я чувствую себя… очень странно. Как будто я умираю. Может, дантист перерезал мне что-нибудь жизненно важное? Но я не боюсь. Все словно… ну… совершенно естественно. По-моему, худшее позади. Издевающийся надо мной оскорбительный голос по радио и слепящие огненные круги — вот что было самое плохое. Со свечой мне легче. — Он указал на тоненькую свечку возле кровати.
— Ты когда выходишь на работу?
— В понедельник. Официально я не на больничном, а в отпуске за свой счет. Как же мне было плохо — почти слепой, постоянные головокружения… Но когда я увидел эту девушку и знак в форме золотой рыбки… Знаешь, Фил, в мистической религии греков — примерно 600 годы нашей эры — новообращенным показывали золотой знак и говорили: «Ты сын земли и звездного неба. Вспомни свое происхождение». Вот интересно — «звездного неба»…
— И вспоминали?
— По идее, должны были. Новообращенному следовало отринуть беспамятство и вспомнить святые корни. В том-то и смысл всех мистических церемоний, насколько я понимаю: освобождение от амнезии — блока, удерживающего нас от воспоминаний. В христианстве можно наблюдать то же самое: память о Христе, о последней вечере и распятии. «Делай это в память обо мне». Преломляешь хлеб, пьешь вино — и сразу вспоминаешь Христа. Как будто знал его, но забыл.
— Мне почему-то кажется, — начал я, — вернее, у меня есть теория, что эту темноволосую девушку с золотой рыбкой на ожерелье ты встречал раньше. Скажем, она приносила лекарство — ты никогда не заказывал лекарства с доставкой на дом? Или просто видел ее в аптеке. Посыльные часто крутятся в аптеке, когда у них нет работы; порой они даже стоят за стойкой. Отсюда твое deja vu — тем более что ты был оглушен болью и одурманен пентоталом натрия…
— Кош звонил в аптеку в Анахайм, — перебил Николас. — Я никогда там не был и в жизни ничего оттуда не получал. Моя аптека в Фуллертоне.
Наступила тишина.
— Ну, значит, я не прав, — признал я. — Но твоя фиксация на этой девушке вызвана болью, стрессом и побочным действием пентотала. Золотая рыбка сыграла роль фиксирующего гипнотического объекта, как качающиеся наподобие маятника часы. Или как пламя свечки. Ты был очень внушаем, почти в гипнотическом трансе с тех пор, как тебя прооперировали.
— Ты так думаешь?
— По-моему, логично.
— Знаешь, Фил, когда я увидел ее знак, я словно перенесся в Древний Рим, в первый век нашей эры. Да поможет мне Бог. Этот мир — округ Орандж, США — на несколько минут исчез. А потом вернулся.
— Гипнотическое внушение, — кивнул я.
— Если я умираю… — начал Николас.
— Ты не умираешь.
— Если я умираю, кто или что завладеет моим телом на следующие сорок лет? Умирает мой мозг, Фил, а не тело. Я ухожу. Что-то должно занять мое место. И наверняка займет.
В спальню вразвалку вошел раскормленный кот Николаса — Пинки, вспрыгнул на постель, потянулся и заурчал, влюбленно глядя на хозяина.
— Странный у тебя кот, — произнес я.
— Ты заметил, да? Пинки меняется. Не знаю почему и в какую сторону.
Я нагнулся и погладил кота. Он казался менее диким, чем обычно, больше похожим на овцу, словно хищное начало в нем уступало место другим качествам.
— Чарли, — промолвил я, имея в виду сон Николаса.
— Чарли нет, — сказал Николас и тут же поправился: — Чарли никогда не существовал. Чарли был совсем другим. Но оба служили мне поводырями — по-разному. — Обращаясь скорее к себе, Николас тихо добавил: — Не пойму, что с Пинки происходит. Отказывается есть мясо. Когда мы даем ему мясо, он начинает дрожать, будто мясо есть нехорошо.
— Он ведь вроде у тебя уходил?
— Недавно вернулся, — ответил Николас, явно не желая вдаваться в детали. — Фил, этот кот начал меняться в тот самый день, когда я впервые увидел огненные круги и тебе пришлось вести меня домой. Я лежал в постели, прикрыв глаза полотенцем, а Пинки вдруг встал, словно сообразил, что со мной что-то не в порядке. И начал искать причину этого «не в порядке». Он хотел исцелить меня, привести меня в норму. Ходил и по мне, и вокруг меня — все искал и искал. Я чувствовал его заботу и любовь… Пинки так ничего и не нашел. В конце концов свернулся калачиком у меня на животе и лежал, пока я не поднялся. Даже с закрытыми глазами я чувствовал, как он старается определить причину беды. Но с таким маленьким мозгом… У кошек ведь знаешь какие маленькие мозги?
Пинки улегся на постель рядом с плечом Николаса и заурчал, не сводя с него пристального взгляда.
— Если бы они могли говорить… — пробормотал Николас.
— Он словно пытается установить с тобой контакт, — сказал я.
— Ну? — обратился Николас к Пинки. — Что ты хочешь сообщить мне?
Кот продолжал смотреть ему в лицо тем же исполненным силой и напряженностью взглядом.
— Раньше он таким не был, — пробормотал Николас. — До начала перемен. До того дня с огненными кругами.
— Странного дня, — произнес я. Тогда все для Николаса изменилось, сделав его слабым и пассивным — как сейчас: готовым принять все. — Говорят, в последние дни перед пришествием в зверях произойдет перемена. Они станут ручными.
— Говорят? Кто говорит?
— Свидетели Иеговы. Мне показали книгу, которой они торгуют; все самые разные звери лежат себе в обнимку, больше не дикие. Словно твой кот.
— «Больше не дикие», — повторил Николас.
— Ты и сам такой. Словно у тебя выдрали клыки… Хотя так оно и есть. — Я рассмеялся.
— Сегодня утром я задремал, — промолвил Николас, — и мне снилось, будто я в прошлом, на греческом острове Лемнос. Там была черно-золотая ваза на трехногом столике и очаровательный диван… Год примерно 842 до нашей эры. Что произошло в 842 году? Микенский период…
— Восемь сорок два ты заплатил за болеутоляющее, — сказал я. — Это сумма, а не дата. Деньги.
Он мигнул.
— Да, там еще были золотые монеты…
— Девушка тебе сказала «Восемь сорок два». — Я пытался вывести его из стопора, вернуть на землю. Давай, Николас, очнись, приди в себя, в настоящее, в наш грешный мир — уж где ты там витаешь, куда бежал от страха — страха перед властями, перед тем будущим, которое ждало всех нас в этой стране. — Ник, ты не должен сдаваться.
— Со мной не происходит ничего страшного. Странное — да, и начиналось плохо, однако теперь все в порядке. Наверное, иначе и нельзя было. Что мы знаем о подобных процессах? Думаю, когда-то они происходили, очень давно. А сейчас — только со мной.
Я ушел с тяжелым сердцем. Николас уступал. Словно лодка, без весел брошенная на волю течения, он слепо двигался в опасную тьму, куда влекла его невидимая сила.
Наверное, это был некий способ бегства от присутствия Ферриса Ф. Фримонта и всего того, что представлял собой наш президент. Жаль, что я не мог поступить так же; тогда развеялись бы мои вечные тревоги о «дановцах», врывающихся в дом, — в дом, где спрятаны наркотики, и о Вивиан Каплан, обратившейся к окружному прокурору с жалобой на совращение несовершеннолетней.

* * *

Сон, как всегда, не шел. Мысли вертелись все быстрее, а вместе с ними — цветовые пятна перед глазами. В конце концов Николас встал и босиком прошлепал на кухню за витамином С.
И именно тогда сделал очень важное открытие. Он-то предполагал, что таблетки в новой большой бутылке, как и в прежней, по сто миллиграммов, а на самом деле они оказались пятисотмиллиграммовые. Таким образом, Николас принимал в пять раз больше витамина С, чем думал. Быстро произведя необходимые расчеты, он понял, что в день перебирал по семь граммов. Сперва это его испугало, но затем Николас успокоился: ведь витамин С растворяется в воде и не накапливается в организме, а выходит вместе с жидкостью. И все же семь лишних граммов в день — дело нешуточное. Семь тысяч миллиграммов!
Николас вернулся в постель, лег на спину и натянул на себя покрывало. Справа на столике горела свеча. По мере того как глаза привыкали к темноте, он стал видеть плавающие цветовые пятна, только сейчас они словно удалялись от него, причем быстро, а вместе с ними будто бы уплывали мысли… «Они бегут, — подумал Николас, — а с ними и мой разум».
В комнате царила тишина. Рэйчел, лежавшая слева…

Часть вторая
Николас

Глава 15

…спокойно спала, не догадываясь о происходящем. Пинки дремал где-то в гостиной, и у себя в детской безмятежно сопел Джонни — в новой кроватке, которой мы недавно заменили его колыбель. В квартире стояла полная тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием холодильника на кухне.
«Бог мой, — подумал я, — цвета удаляются все быстрее и быстрее, словно стремятся набрать скорость убегания, словно их высасывает из вселенной. Вот они достигли границы и исчезают за ней. И мои мысли вместе с ними?..»
Я понял, что вселенную выворачивает наизнанку. Это было странное чувство, и мною завладел страх. Что-то происходило, а рядом никого, даже не поделиться.
Почему-то мне и в голову не пришло будить жену. Я продолжал лежать, глядя на клочья неопределенного цвета.
И вдруг прямо перед глазами возник яркий квадрат. Я понял, что мои оптические нервы раздражены до предела — должно быть, все это вызвано чудовищной передозировкой витамина С. Я сам во всем виноват, виноваты мои попытки исцелиться.
Пестрый, слегка мерцающий квадрат напоминал современную абстрактную картину; казалось, я вот-вот вспомню имя художника. Потом картины стали мелькать с огромной скоростью; за несколько секунд я увидел не меньше двадцати. «Поль Клее — восторженно крикнул я про себя. — Я вижу выставку репродукций Поля Клее! Да не репродукций, а подлинников!»
Во многих отношениях ничего более чудесного и удивительного я не видел в жизни. Как бы ни был я озадачен — и испуган, — я решил лежать и получать удовольствие.
Ослепительный показ современной абстрактной графики продолжался всю ночь. После Поля Клее пошли работы Марка Шагала, затем выставлялся Кандинский, затем художник, которого я не узнал. Десятки тысяч полотен великих мастеров… После двух часов непрерывного показа странная мысль пришла мне в голову. Эти художники не написали такого количества картин, просто физически не могли написать. Одного только Клее я насчитал около пятидесяти тысяч, хотя кадры менялись так быстро, что деталей было не разглядеть.
Во мне зрела уверенность, что со мной вступили в телепатический контакт из какой-то удаленной точки, что выставку экспонатов большого музея показывает бешено вращающаяся телекамера. Говорят, в ленинградском музее собрана богатая коллекция французских абстракционистов; наверное, советские телевизионщики закольцевали снимки картин и в режиме ускоренного воспроизведения посылают их через шесть тысяч миль прямо ко мне.
Впрочем, я не мог принять такую абсурдную идею. Скорее Советы проводят некий телепатический эксперимент, используя экспонаты музея современного абстракционизма просто как материал для передачи некоему подопытному субъекту, а я по неизвестной причине «подслушал» — уж и не знаю, как подобрать более точное слово. Передача предназначалась не мне, я лишь совершенно случайно увидел экспозицию современной графики из ленинградского музея.
Всю ночь я наслаждался великолепным советским шоу; когда взошло солнце, я по-прежнему лежал на спине, без страха или беспокойства, свежий и полный сил после восьмичасового купания в ослепительных красках. Встала Рэйчел и с ворчанием пошла кормить Джонни. Все вроде бы было в порядке; но стоило закрыть глаза, как я видел совершенно четкое изображение того, на что я недавно смотрел: спальня, затем гостиная с книжными полками и пластинками, лампой, телевизором и мебелью; даже Пинки, окрашенный с точностью до наоборот, дремал, как обычно, на кушетке рядом с вывернутым наизнанку по цветовым тонам журналом «Нью-Йоркер».
Похоже, у меня открылось какое-то новое зрение; я бы даже сказал, новое видение. Словно до сих пор я был слеп.
Обычно я звал жену и подробно рассказывал ей свои ночные переживания. Однако сейчас я так не сделал. Они были слишком… странными. Откуда велась эта телепатическая передача? Следовало ли мне как-то на нее отреагировать — к примеру, написать в Ленинград?
После серьезных размышлений я пришел к выводу, что витамин С воздействовал на метаболизм моего головного мозга. В конце концов это кислота, а умственные процессы — связи между нейронами — в кислотной среде активизируются. Не исключено, что яркая разноцветная графика, возникшая у меня перед глазами, есть следствие синхронного срабатывания нейронов по ранее неиспользовавшимся маршрутам. Тогда Ленинград тут совершенно ни при чем; причина и следствие всех явлений — мой головной мозг.
Внезапно я понял — ГАМК! То, что я видел — следствие резкого падения уровня ГАМК. Значит, новая цепочка срабатывания нейронов действительно существует!.. Хорошо, что я не успел написать в Ленинград.
В тот день на работу я не пошел, остался дома. Около полудня принесли почту. Нетвердо держась на ногах, я вышел за ней наружу к ряду металлических почтовых ящиков и вернулся в гостиную. А когда разложил корреспонденцию и рекламные листки на кофейном столике, меня озарило совершенно достоверное чувство, и я сказал Рэйчел:
— Послезавтра из Нью-Йорка придет письмо, в высшей степени опасное. Я хочу быть на месте, когда оно придет, чтобы оно не лежало ни одной лишней минуты.
Необычная уверенность меня буквально переполняла.
— Письмо от кого? — спросила Рэйчел.
— Не знаю.
— А ты… его определишь?
— Безусловно.
Назавтра вообще не было никакой почты. Зато следующим днем пришло сразу семь писем, большей частью от молодых начинающих исполнителей. Мельком взглянув на конверты и даже не открыв их, я повернулся к последнему письму — без обратного адреса.
— Вот оно, — сказал я Рэйчел.
— Ты его не откроешь?
— Нет. — Я пытался сообразить, что мне следует с ними сделать.
— Тогда его открою я, — заявила Рэйчел. И открыла. — Обычная реклама, — добавила она, кладя листок из конверта на кофейный столик; инстинктивно, сам не зная почему, я отвернул голову, чтобы на него не смотреть. — Заказ обуви по почте, с особыми подметками, чтобы…
— Это не реклама, — оборвал ее я. — Переверни.
Рэйчел перевернула листок.
— Тут кто-то написал имя и адрес. Женщина. Ее зовут…
— Вслух не читай! — воскликнул я. — Я не хочу знать ее имя — оно загрузится в мой банк памяти.
— Она, наверное, дистрибьютор, — рассудительно заметила Рэйчел. — Ник, это самый обычный рекламный листок.
— Принеси ручку и бумагу, я тебе покажу.
Тем временем я пытался прислушаться к себе и понять, что со всем этим делать. Чувство смертельной опасности только усилилось, когда Рэйчел принесла ручку и бумагу и я сел за стол.
Мне пришлось прочитать рекламу, чтобы расшифровать ее. На черную типографскую краску были наложены ярко-красные слова. Я быстро записал их на отдельном листке бумаги и протянул листок Рэйчел.
— Прочти. Только про себя, не вслух.
— Это тебе, тут твое имя, — проговорила Рэйчел.
— Чего они хотят?
— Речь идет о какой-то определенной звукозаписи — что-то связанное с твоей работой, Ник. Члены партии… Я не могу разобрать, почерк совсем…
— Так или иначе, оно адресовано мне и касается моей работы.
— Как такое может быть? — удивилась Рэйчел. — В заурядном рекламном листке, предлагающем обувь? На моих глазах ты сам составил это послание, выдергивая отдельные слова из текста… Эти слова действительно здесь есть, но откуда ты знал, какие брать?
— Они другого цвета, — объяснил я. — Красные, а остальные — обычные черные.
— Вся реклама напечатана черным! — возразила Рэйчел.
— Не для меня. — Я по-прежнему находился в тягостном раздумье. — Партийная шифровка. Инструкции и имя босса, написанные ее собственной рукой на обороте. Мой связник.
— Ужасно, — прошептала Рэйчел. — Ты…
— Я не коммунист, — искренне заявил я.
— Но ты знаешь, как расшифровать послание. Ты его ждал.
Я взял рекламный листок и впервые перевернул его. И тут у меня в голове раздался голос, который словно бы подвел итог моей собственной умственной деятельности:
— Власти.
Одно слово, относящееся к листку у меня в руке. Не от резидента КГБ, обосновавшегося в Нью-Йорке, как показалось вначале. Не инструкции от Партии. Нет, это фальшивка, подделка, работающая на трех уровнях сразу. На взгляд Рэйчел, обыкновенный рекламный листок. По какой-то необъяснимой причине — сейчас не важно почему — я был способен прочитать его истинное содержание. И на третьем, самом глубоком уровне, это полицейская провокация. В результате я сижу у себя в гостиной, держа в руке неопровержимое доказательство собственной преступной деятельности — достаточно, чтобы на всю жизнь отправить меня за решетку и уничтожить будущее семьи.
Внезапно я понял: от листка надо избавиться. Сжечь. Но что толку? По почте будут приходить все новые и новые шифровки. Пока они не добьются своего.
И снова у меня в голове раздался голос. Теперь я вспомнил: голос сивиллы, я слышал его во снах.
— Позвони в ДАН. Я буду говорить за тебя.
Взяв телефонную книгу, я нашел контактный телефон штаб-квартиры ДАНа в Южной Калифорнии.
— Ты что делаешь? — настороженно спросила Рэйчел. — Ты собираешься позвонить… в ДАН? Но зачем? Боже милостивый, Ник, ты себя погубишь! Сожги эту бумажку!
Я набрал номер.
— Друзья американского народа.
Прорицательница у меня в голове зашевелилась, и я утратил контроль за голосовыми связками; меня поразила немота. А затем начала говорить сивилла.
— Я желаю сообщить, — произнес мой собственный голос, правда, с несвойственными мне интонациями, — что меня преследует угрозами коммунистическая партия. Несколько месяцев они пытались добиться от меня сотрудничества в деле, связанном с моей работой, но я отказывался. Теперь они пытаются добиться своего угрозами и насилием. Сегодня я получил по почте зашифрованное послание. Я не собираюсь выполнять их требования и хочу передать это послание вам.
— Одну минутку, — после некоторой паузы сказал агент ДАНа. В трубке наступила тишина, затем послышались щелчки соединений.
— Важно действовать без промедления, — объяснил я Рэйчел.
— Добрый день, — раздался в трубке голос человека постарше. — Вы не могли бы повторить то же самое, что только что сказали оператору?
— Путем шантажа и угроз коммунистическая партия пытается склонить меня к сотрудничеству в одном деловом вопросе.
— В каком именно?
— Я занимаю ответственный пост в фирме звукозаписи, специализирующейся на народной музыке. Компартия заставляет меня записывать прокоммунистических исполнителей, чтобы их песни, несущие закодированные послания, звучали на радиостанциях Америки.
— Назовите, пожалуйста, ваше имя.
Я назвал свое имя, адрес и номер телефона.
Рэйчел не сводила с меня ошеломленного взгляда, не в силах поверить в происходящее. Да я и сам не мог в это поверить.
— Как именно вас шантажируют, мистер Брейди?
— Я получаю корреспонденцию угрожающего характера.
— Угрожающего характера?
— Меня вынуждают действовать, угрожая расправой.
— Мы кого-нибудь к вам пришлем. Улики не выбрасывайте.
— Там еще есть имя человека, с которым мне надлежит связаться.
— Ничего не предпринимайте. Из дома не выходите. Ждите наших представителей — вас проинструктируют, как себя вести. И спасибо за сообщение, это очень патриотично, мистер Брейди. — Человек на другом конце провода повесил трубку.
— Дело сделано, — сказал я Рэйчел, почувствовав волну облегчения. — Я уже не на крючке. Полагаю, что в течение ближайшего часа в наш дом ворвалась бы полиция.
Теперь же это не имело никакого смысла — я сообщил кому следует. Кризис миновал, хотя и благодаря не мне, а сивилле.
— Но предположим, — пробормотала Рэйчел, — что послание действительно от партии?
— Не может быть. Я никого там не знаю. Я даже не уверен, что партия вообще существует. Стали бы они писать мне, тем более шифровки!
— Может, это какая-то ошибка, и письмо предназначалось другому.
— Тогда пошли они к черту, — отрезал я. Хотя я знал точно, что это провокация. Вернее, знала сивилла. Знал ВАЛИС, в критический момент пришедший мне на помощь.
— Они могут принять тебя за коммуниста, — сказала Рэйчел.
— Ничего подобного. Ни один коммунист не стал бы им звонить. Меня примут за того, кем я и являюсь — за простого американца-патриота. А вообще, ну их к дьяволу, по мне что власть, что коммунисты — одно и то же. Кто безжалостно расправляется со своими политическими соперниками? Кто, борясь за власть, убил Кеннеди, доктора Кинга и Джима Пайка? Враг у нас один — товарищ Феррис Фримонт.
Жена потрясенно смотрела на меня, не в силах вымолвить ни слова.
— Прости, — тихо добавил я, — однако такова правда. Люди не должны это знать. Но я знаю. Мне сказали.
— Феррис не коммунист, — пробормотала Рэйчел, бледная как полотно. — Он фашист.
— Весь Советский Союз во времена Сталина превратился в фашистское государство. Америка была последним оплотом свободы. Нас захватили — изнутри, тихой сапой. Фримонт — первый президент от коммунистической партии. И я собираюсь с ним покончить.
— Боже всемогущий! — прошептала Рэйчел.
— Именно, — кивнул я.
— Ты ни к кому не проявлял раньше такой враждебности, Ник, ни к кому!
— Сегодняшнее письмо, — едва сдерживая ярость, произнес я, — якобы безобидный рекламный листок — это попытка убийства. Меня хотели убить. И до своего последнего вздоха я буду мстить ублюдкам.
— Но раньше ты не питал ненависти к Партии! В Беркли…
— А раньше меня и не пытались убить.
— Думаешь, многие… — Рэйчел не могла говорить. Дрожа, она опустилась на диван возле Пинки. Кот продолжал дремать. — Думаешь, многие знают правду? Ну, про президента?
— Взгляни на его внешнюю политику: торговые сделки с Россией, продажа зерна нам в убыток… Он дает им то, чего они хотят. Соединенные Штаты снабжают Советы, пляшут под их дудку. Нет зерна? Пожалуйста, вот вам зерно. Кончился…
— А наша огромная армия?
— Чтобы держать в узде собственный народ.
— Вчера ты этого не знал, — заметила Рэйчел.
— Все стало ясно, когда я увидел рекламный листок. Когда получил послание от Коммунистической партии — и одновременно от ДАНа. Они работают не против КГБ, а вместе с ним, они заодно; единый разведывательный и карательный орган, и мы все его жертвы, где бы мы ни жили.
— Мне надо выпить, — пробормотала Рэйчел.
— Не расстраивайся. Перемены начались. Достигнута поворотная точка. Мы их разоблачим, и они ответят перед судом за все свои преступления.
— Благодаря тебе?
— Благодаря ВАЛИСу.
— Ты какой-то другой, Ник, — сказала Рэйчел. — Тебя словно подменили.
— Верно.
— Кто же ты?
— Их враг. Который проследит, чтобы они не остались безнаказанными.
— Ты не в силах один…
— Мне назовут имена других.
— Таких же как ты?
Я кивнул.
— Значит, это письмо, — сказала Рэйчел, — не пришло бы без ведома американских властей?
— Именно.
— А как же Арампров?
Я промолчал.
— ВАЛИС и есть Арампров? — неуверенно предположила Рэйчел. — Или ты не имеешь права говорить? Наверное, мне не положено знать?
— Я скажу тебе…
Тут две невидимые руки схватили меня за плечи, причем так сильно, что я охнул от боли. Рэйчел испуганно на меня смотрела, а я не мог выговорить ни слова. Наконец руки меня отпустили, я был снова свободен.
— Что случилось? — спросила Рэйчел.
— Ничего, — произнес я, глубоко вздохнув.
— У тебя на лице было такое выражение… Тебя остановили, да? Ты начал говорить то, что говорить не полагалось… — Она нежно погладила меня по руке. — Ну и ладно, Ник, я ничего не хочу знать.
— Может, как-нибудь в другой раз, — пробормотал я.

Глава 16

Под вечер ко мне домой пришли два «дановца», стройные и подтянутые молодые люди. Они молча изучили рекламу обуви, полученную по почте, и листок бумаги, на котором я записал расшифрованное послание.
— Я агент Таунсенд, — сказал первый «дановец». — А это мой партнер, агент Сноу. Вы проявили похвальную бдительность, мистер Брейди.
— Я знал, что письмо придет, — искренне произнес я. — Даже знал день.
— Ничего удивительного в том, что коммунисты хотели бы контролировать человека в вашем положении, — продолжил агент Таунсенд. — Наверное, судьба многих певцов зависит от вас?
— Пожалуй.
— Вы решаете, кого записывать, а кого нет?
— Требуется одобрение двух других ведущих специалистов, — объяснил я, — но обычно они со мной соглашаются.
— То есть уважают ваше мнение?
— Да.
— С вами пытались установить связь ранее? — спросил агент Сноу.
— Никогда.
— Мы понимаем, что на вас не оказывали давления. Но не пытались ли выйти с вами на контакт через общих знакомых, по телефону или по почте? Или непосредственно через своих агентов?
— Не знаю. Я чувствовал, что нахожусь в зоне их внимания, но прежде враг действовал столь изощренно, что у меня не было фактов.
— Таким образом, они впервые проявили себя открыто?
— Да, — кивнул я.
— Тем самым совершив ошибку, — констатировал агент Таунсенд. — Мы давно проверяем вашу почту, мистер Брейди; это послание мы перехватили и расшифровали сами. За вами следили, когда вы несли письмо в квартиру. Мы замеряли время, которое потребуется вам на принятие решения. И, разумеется, нас интересовало само ваше решение. Честно говоря, мы не ожидали, что вы нам позвоните. Мы думали, что вы просто уничтожите послание.
— Жена предложила мне его уничтожить, — кивнул я, — но это могло бы быть истолковано двояко.
— О да, — согласился агент Таунсенд. — Безусловно. Вы прочитали шифровку, а затем сожгли ее — естественный поступок для члена партии. Нельзя же оставлять подобные инкриминирующие документы.
Про себя, не подавая вида, я облегченно вздохнул. Сивилла была права. Без ее наставлений, предоставленный сам себе, я скорее всего действительно сжег бы письмо, посчитав, что этого достаточно. И тем самым себя подставил бы.
Уничтожив проклятый листок, я показал бы, что прочитал его. Что мне известен его истинный смысл. Какой нормальный человек будет сжигать в туалете безвредную обувную рекламу?
— Почерк, похоже, женский, — изучив имя и адрес на оборотной стороне документа, сказал агент Таунсенд агенту Сноу. Затем он повернулся ко мне. — Ваш друг Фил Дик упоминал некую Вивиан Каплан. Вы ее знаете?
— Только от него, лично не знаком, — ответил я.
— У вас случайно нет образцов ее почерка? — спросил агент Таунсенд.
— Нет.
— Вивиан — девушка непростая, — чуть улыбнувшись, сказал агент Таунсенд. — Недавно она сообщила, что вы, мистер Брейди, ведете продолжительные беседы с Богом. Это правда?
— Нет.
— А что, по-вашему, могло натолкнуть ее на подобные измышления? — поинтересовался агент Таунсенд. — Никаких соображений на этот счет?
— Совершенно никаких. Я с ней не знаком.
— Она на вас доносит, — сказал агент Таунсенд.
— Знаю.
— Каковы были бы ваши чувства к Каплан, — продолжал агент Таунсенд, — если бы анализ пришедшего по почте рекламного листка выявил, что это ее рук дело?
— Я бы не захотел иметь с ней ничего общего.
— В сущности, точно мы сказать не можем, — вздохнул агент Таунсенд. — Вполне вероятно, что документ исходит из штаб-квартиры КГБ в Нью-Йорке, но пока мы не убедимся, нельзя исключать вариант, что письмо отправлено вам одним из наших отделений.
Я молча кивнул.
— Обязательно сообщайте о всех попытках войти с вами в контакт, — сказал агент Сноу. — Поймите, за нежелание сотрудничать с вами могут расправиться.
— Понимаю.
— Я имею в виду расправиться физически. Убить.
Меня накрыла волна холода, леденящего холода.
— Тут мы практически беспомощны, — продолжал агент Сноу. — Если человека хотят убить, то его, как правило, убивают.
— А нельзя ли кого-нибудь ко мне приставить? — спросил я.
«Дановцы» обменялись взглядами.
— Боюсь, что нет, — сказал агент Таунсенд. — Это за пределами наших полномочий. К тому же нам не хватает людей. Если желаете, купите себе пистолет. Неплохая идея, если учесть, что у вас еще жена и маленький ребенок.
— Куплю, — кивнул я.
— А мы дадим добро, — сказал агент Таунсенд.
— Значит, вы не думаете, что письмо отправило одно из ваших отделений?
— Честно говоря, сильно в этом сомневаюсь, — ответил агент Таунсенд. — Хотя мы, конечно, уточним. Позволите взять письмо и конверт?
— Разумеется. — Я был только рад поскорее от них избавиться.

* * *

Тем вечером я сидел во дворике, глядя на звезды. Я уже понял, что со мной случилось — по непонятным мне причинам я оказался подключен к межгалактической коммуникационной сети, действующей на основе телепатии. В темноте и одиночестве ночи я чувствовал звезды над головой и огромный поток сообщений между ними. Я находился в контакте с одной из станций в сети, я даже знал ее название — звездная система Альбемут. Однако в справочниках я не нашел такой звезды, хотя приставка «аль» весьма распространена, потому что по-арабски обозначает определенный артикль.
Над моей головой мерцала звезда Альбемут, и оттуда исходил бесконечный поток сообщений на незнакомых языках. Очевидно, оператор на станции Альбемут — искусственный интеллект — связался со мной ранее и теперь поддерживал контакт, поэтому я принимал информацию независимо от собственного желания.
Во снах в облике «римской сивиллы» я видел оператора ИИ, то есть отнюдь не сивиллу и вообще не женщину, а носителя искусственного интеллекта. Но мне нравилось звучание ее голоса (я по-прежнему предпочитал обращаться к оператору как к существу женского пола), и каждый раз, когда я его слышал, меня вскоре извещали о чем-то крайне важном. А за синтетическим женским голосом ИИ скрывался сам ВАЛИС — моя связь со вселенской коммуникационной системой.
Землю они никогда не посещали — инопланетяне не сажали здесь корабли и не расхаживали во плоти, — но на протяжении веков некоторым людям передавали информацию, причем в древние времена чаще, чем сейчас. Так как они выходили на связь обычно между тремя и четырьмя утра, то можно предположить, что задействован спутник, запущенный на орбиту вокруг Земли много тысячелетий назад.
— Ты что здесь делаешь? — спросила вышедшая во дворик Рэйчел.
— Слушаю, — ответил я.
— Слушаешь?..
— Голос звезд, — пояснил я, хотя точнее было бы сказать «голоса со звезд». Однако впечатление было такое, будто говорили сами звезды, когда я сидел в холодной ночи, один, не считая Пинки, который проводил здесь каждый вечер, общаясь подобно мне, но гораздо дольше — всю свою сознательную жизнь. Глядя на него сейчас, я понял, что он впитывает информацию в ночи, из ночи, из мерцания звезд. Мой кот, молчаливо всматривающийся в небо, весь пропитан ответами.
Великое падение человека, понял я, есть следствие потери связи с коммуникационной сетью и искусственным интеллектом, говорящим голосом ВАЛИСа, который для древних людей все равно что Господь. Изначально мы все, подобно животному, сидящему рядом со мной, были встроены в сеть, являлись ее частью, выражением личности и воли, действующими через нас. А потом что-то случилось, произошел сбой; свет для Земли погас.

Глава 17

Эти истины открылись мне не в результате напряженной работы мысли, а как данность, откровения оператора дружественной станции. Она сообщила мне то, о чем человек забыл: его роль и место в системе вещей. Внутренним взором я видел, как некая низшая сила проникает в наш мир, подрывая мудрость Бога; я видел, как она захватывает планету своими чудовищными планами и извращенной волей, подрывая добрые намерения Господа… или ВАЛИСа, как я предпочитал его называть. Веками Бог предпринимал усилия, направленные на наше благо, но осада злых сил до сих пор не снята, Земля — по-прежнему потухшая кнопка на пульте интергалактической сети. Мы еще не начали функционировать, как наши древние предки, в единстве с создателем и повелителем вселенной. А то, что произошло со мной — чистая случайность, явление, ставшее возможным благодаря обстоятельствам, а не моим личным достоинствам и заслугам. Один из потомков-выродков взял трубку давным-давно забытого телефона и услышал исполненный сочувствия голос, который ему и ему подобным следовало бы знать назубок.
Новая личность во мне пока не очнулась от двухтысячелетней спячки — эту личность наложил на меня спутник, извне. Видя, как я дрогнул под давлением, спутник, сам связанный с высшими формами жизни, был обеспокоен моей способностью сопротивляться; он или они отреагировали чисто рефлекторно: придали мне сил, максимально повышая мой уровень для выполнения задачи. Естественная реакция — прийти на помощь существу, с которым ты связан и которое способно принять твою помощь. Они помогли бы всем и каждому.
Трагедия заключалась в том, что связаться с людьми не удавалось — с тех самых пор как нашу планету захватила темная сила. Она находилась не только вокруг нас, но и в нас самих и заразила весь мир нежеланием слышать; нас отрезали. А мы и не понимали, какую утрату понесли.
Хотя я понял. Даже если бы мне никогда больше не довелось услышать этот голос, я бы не забыл его до конца жизни. Он уже спас меня однажды, взяв контроль над ситуацией, когда мне грозил неминуемый арест. Теперь если я чего и боялся, то лишь потери контакта.
Голос искусственного интеллекта обладал способностью учить и информировать человеческие существа на подсознательном уровне, когда те находились в покое или просто спали. Но этого было мало — проснувшись, люди, как правило, не обращали внимания на тихие подсказки, которые они верно приписывали голосу совести, и как ни в чем не бывало занимались своими делами.
Я поинтересовался у незримого оператора именем темной силы. И получил ответ: имени нет. Посланцы коммуникационной сети превосходили врага мудростью, ибо умели, в отличие от темной силы, заглядывать в будущее; та же держалась исключительно на насилии.
Теперь и я в определенной мере обладал способностью заглядывать в будущее. Впервые это проявилось, когда я увидел якобы римскую сивиллу, излагающую судьбу конспираторов — сообщение искусственного интеллекта, трансформировавшегося у меня в голове в известное из истории существо. Она (или оно) всего лишь констатировала грядущие события — без комментариев. Силы, которые расстроят планы заговорщиков, остались пока нераскрытыми; ИИ безошибочно предвидел последствия некоторых событий, но либо не видел, как эти события происходили, либо предпочитал меня не информировать. Скорее второе — я очень многого еще не знал.
Я спросил ИИ, почему загадочный противник давно не устранен; она продемонстрировала мне диаграмму, показывающую, как враг постепенно все глубже вовлекался в суть общего плана. При сотворении мира он пошел в дело, как и все остальное, ибо при вовлечении его в порядок вещей не делалось различий на то, что мы назовем добром, и то, что мы отметем как зло. ВАЛИС не уничтожил противника, а заставил его работать.
В своей деятельности по постоянному воссозданию бытия орган, посредством которого шло творение мира, использовал самые экономичные средства. Черпая отовсюду, мастер брал только самое нужное. Таким образом Вселенная превратилась в некий гигантский склад, почти неиссякаемый источник частей, где творец мог найти все, что ему требуется.
Похоже, создание, являвшееся источником лавинообразного нарождения форм, двигалось во времени вспять от дальнего конца Вселенной и кроило хаотическое бытие по собственному образу и подобию. Хотя в этом я сомневался — масштаб событий был столь чудовищно велик, что его очертания терялись в пространстве и времени.
Вновь на меня постепенно нисходило понимание, что я в Риме, а не в Калифорнии. Я чувствовал Империю, чувствовал огромную железную темницу, где трудились рабы. Будто бы наложением на черной стене тюрьмы я видел мельтешащие фигуры в серых робах — врагов Империи и тирании. И знал, руководствуясь своими внутренними часами, что истинное время — 70 год нашей эры, что Спаситель уже явился и ушел, но скоро вернется. А мельтешащие серые фигурки с радостным трепетом готовились к его возвращению.
Лавина иностранных слов захлестнула мой переполненный впечатлениями мозг. Слов этих я не знал, однако их смысл был ясен: мне грозит смертельная опасность от шпионов Рима, от злых вооруженных людей, вездесущих и готовых противостоять всему, что бросает тень на имперскую славу. Надо быть начеку, следить за каждым своим словом, охранять доверенный мне секрет: связь с межгалактической коммуникационной сетью и самим ВАЛИСом. Узнай они об этой связи, агенты Рима убьют меня в ту же секунду — такова имперская политика.
Сражение шло две тысячи лет. Имена изменились, лица изменились, но противники оставались постоянными. Империя рабов против тех, кто боролся за справедливость и правду — не за свободу в современном смысле, а за добродетели сегодня размытые, погребенные под тушей Империи, что охватила и Соединенные Штаты и Советский Союз — ее равные проявления-двойники. США и СССР, как я понял, есть лишь две части Империи, разделенной императором Диоклетианом в административных целях. У них общая система ценностей — верховенство государства. Отдельно взятый человек ничего не значил, а люди, которые обратились против государства и руководствовались собственными ценностями, являлись врагами.
Мы были врагами, мы, носящие серые робы и трепетно ждущие возвращения Спасителя. Я воспринимал его не как мученика, принявшего за нас смерть, а как законного правителя, который вернется, заберет свое царство и осенит подданных правдой и справедливостью. Он не поработит нас, не заставит принимать обычаи Империи; мы будем разделять его обычаи, как свои собственные. Да они и есть наши собственные. А где кончаются его люди, там кончается и его власть; справедливое царствование по сравнению с тиранией Цезаря.
Мне надо было обучить жену определенным кодовым словам, чтобы незаметно предупредить ее, если среди нас окажется римлянин. Мы составляли добровольное тайное общество — чертили в пыли секретные знаки и пожимали руки особым образом; мы ждали грядущего события, которое нас освободит. Внешне мы ничем не отличались от людей Цезаря, и в этом заключалась наша сила. Главный вопрос, который нас волновал, был не «Вернется ли Спаситель?», а «Доживем ли мы до его возвращения?». Вдруг он придет и обнаружит, что нас нет? Или хуже того, что мы ассимилированы Империей, приняли ее образ жизни и забыли навсегда, кто мы такие? А может, он способен восстановить эту память, пробудить в спящих утерянное знание?..
Причем я понял, что Рим существует сейчас; он проявил себя из тысячелетнего укрытия. Не я вернулся в прошлое, а Рим отринул шелуху сегодняшнего мира и явился мне, по-прежнему невидимый для прочих американцев. Империя не исчезала, она лишь скрылась из глаз. Мы унаследовали ее, сами того не сознавая, и именно она служила фундаментом всего.
При всей моей ненависти к Риму еще больше я его боялся. Моя память словно растянулась на две тысячи лет, но повсюду было одно и то же: гигантский Рим, покрывающий века.
Так вот он, противник… или, точнее, физическое воплощение противника. Конкретное проявление Зла — но за ним таился дух, который сделал Империю тем, что она была.
Две тысячи земных лет часы вечности стояли; они остановились на 70-м году нашей эры. Сейчас стрелки наконец сдвинулись. Царь выбрал поле битвы — наш мир, наше время.
Две тысячи лет назад он пришел сюда, бросил посевы и ушел. А сейчас вернулся — или скоро вернется, — чтобы собрать урожай. Ему известно, что всходам вредили, что их закрывали от солнца. Но компенсация будет полной. Две тысячи лет исчезнут, словно их и не было. Противника уничтожат бесповоротно; его вообще не должно было быть. И притеснения не должно было быть. Даже памяти о существовании Рима не останется. Те, кто служил Империи, во второй раз жить не будут.
А те, кто сопротивлялся ей, боролся с ней даже ценой собственной жизни, будут жить вечно.
Увидев панораму событий в истинной перспективе, я понял, что моя связь с информационной сетью — не случайность; она запланирована давным-давно, задолго до моего рождения, самим ВАЛИСом. Меня готовили, для того чтобы я принял участие в предстоящей битве: свержении Рима.

Глава 18

Я, Николас Брейди, понимал, что эти изначальные способности восстановлены во мне лишь временно, благодаря моей связи с коммуникационной сетью. Оборвется эта связь — и я вновь ослепну и оглохну, стану таким, каким прожил свою жизнь.
С такими вот мыслями и чувствами сидел я во дворике, с упоением впитывая информацию звездного света. Я был слеп ранее и буду слеп вновь. Это неизбежно, пока враг продолжает орудовать на нашей планете. А время его удалить еще не пришло. В лучшем случае мы могли заставить его чуть откатиться — одержать маленькую тактическую победу, чтобы хоть немного стабилизировать собственное положение.
Лишь когда Спаситель прорвется сквозь линейное время и поведет свое воинство в бой, лишь тогда перемена станет полной и необратимой. Завеса поднимется, и мы увидим мир, каким он был. И самих себя.
Пока же нам помогали только информацией. Нам ссудили мудрость ВАЛИСа, но не его силу. Силу нам доверить нельзя — мы используем ее во вред.

* * *

В ту ночь, когда я отправился спать, мне было одно из самых ярких и сильных по впечатлению видений. Я сподобился увидеть, как работает выдающийся ученый по имени Джеймс-Джеймс. С всклокоченными рыжими волосами и диким блеском в глазах он был подобен богу по размаху своих действий. Созданная Джеймс-Джеймсом машина лязгала и испускала искрящиеся тучи радиоактивных частиц. На глазах у тысяч зрителей, молчаливо сидящих в креслах, машина произвела на свет сперва живую аморфную слизь, затем подобие ребенка, а затем, гремя и искрясь, выплюнула на пол перед нами очаровательную юную девушку, пик совершенства в космическом процессе эволюции.
Сидевшая рядом со мной во сне Рэйчел встала с кресла, желая получше разглядеть, чего достиг Джеймс-Джеймс. Немедленно пришедший в ярость от наглости — посмела встать!.. — ученый схватил ее и швырнул на пол. Я побежал вниз по ступенькам к Джеймс-Джеймсу, призывая ряды молчаливых людей возмутиться. Тут в большой сборочный цех ворвались люди в буро-зеленой форме, на мотоциклах, с эмблемами африканских войск Роммеля.
Я обратился к ним хриплым голосом:
— Нам нужна медицинская помощь!
В конце моего сна передовая группа спешащих на выручку солдат услышала мой зов и повернула ко мне. Темнокожие, невысокого роста и изящно сложенные, с тонко очерченными благородными лицами, воины разительно отличались от Джеймс-Джеймса, слишком бледного и рыжеволосого. Их выразительные темные глаза излучали доброту; они, как я понял, являлись авангардом Царя.
Я очнулся от беспокойного сна в три часа ночи; в квартире царила полная тишина. Сон давал понять: то, что Джеймс-Джеймс — то есть ВАЛИС — готов сделать для нас, имеет свои пределы; его сила, неверно приложенная, даже несет в себе опасность. Только к Царю мы должны обратиться за всеобъемлющей помощью, обозначенной во сне как «медицинская», дабы исправить вред, причиненный историческим эволюционным процессом, который привел в действие изначальный создатель Джеймс-Джеймс. Каким бы мощным и героическим ни был этот временный процесс, он требовал невинных жертв; в конце концов они будут исцелены легионами законного Повелителя. А пока он не явится, нам помощи не будет.
Вспомнив искрение космической машины Джеймс-Джеймса, я подумал о радиоактивных частицах. Обоюдоострый меч творения: облучение радиоактивными частицами способно излечить от рака, однако само по себе рак порождает. Космическая машина Джеймс-Джеймса вышла из-под контроля и ранила Рэйчел, которая, встав, посмела выделиться. Этого оказалось достаточно, чтобы вызвать ярость космического созидателя. Нам нужен и защитник, представитель наших интересов.
Рак, подумал я, это когда процесс созидания дает сбой и начинает идти вкривь и вкось… И тут вдруг оператор ИИ направил мне в мозг ослепительное озарение. Я увидел Джеймс-Джеймса как инициатора детерминистского процесса в линейном времени, идущего от первой наносекунды существования мира до последней; но я же увидел другое создание в дальнем конце вселенной, в точке ее завершения — направляющее и формирующее поток перемен. Эта творческая личность, обладающая абсолютной мудростью, скорее поправляла, чем принуждала, скорее корректировала, нежели создавала заново; она — или оно — являлась архитектором замысла и ответственным контролером. Словно творец вселенной слепил из сущего мяч и запузырил его вдаль со страшной силой; а то принимающее создание бережно подправляло траекторию полета. Не будь его, мяч вселенной ушел бы в аут.
Прежде я не замечал диалектического характера процесса перемен во вселенной. У нас есть, во-первых, активный создатель, а во-вторых, и мудрый приемщик созданного; такая структура не укладывалась в рамки известных мне религиозных учений. Создатель, безусловно, обладает абсолютной властью над своим творением, но из сна про Джеймс-Джеймса я понял, что в каком-то смысле ему недостает некоего знания, жизненно важного предвидения. Последнее обеспечивал сравнительно слабый, зато абсолютно мудрый оппонент на другом конце. Они работали в тандеме, Бог, разделенный на две части, словно для игры на двоих. Хотя могло показаться, что каждый игрок стремится победить противника, цель тем не менее у них была одна, и они искренне желали успеха своему совместному предприятию. Поэтому я не сомневался, что они двое есть проявления единой сущности, проектированные в разные временные точки, с разными преобладающими чертами; первое творение наделено неограниченной силой, второе — всеобъемлющей мудростью. А в придачу есть еще и истинный Повелитель, который в любой момент по своему усмотрению волен прервать временной процесс и выйти на поле.
Подобно раковым клеткам, вселенная стремится расширяться без разбора по всем направлениям; в этом раковом процессе неконтролируемого роста архитектор, который придает процессу форму и порядок, куда-то исчез. Я многое узнал из сна о Джеймс-Джеймсе. Я понял, что слепое созидание способно уничтожать; так огромный паровой каток давит на своем пути все маленькое и беспомощное — если нет никого, кто регулирует скорость и направляет.

Размышления погрузили меня в транс; я сидел на кровати и то ли бодрствовал, то ли спал. Передо мной располагалось некое подобие современного телетайпа, связанное проводами с невообразимо сложным электронным устройством, далеко превосходящим все земные достижения.
НАЗОВИСЬ.
Печать сопровождалась шумом — схожие звуки издавала радиоактивная машина Джеймс-Джеймса.
— Николас Брейди, из Пласенсии, штат Калифорния, — произнес я.
Выждав ощутимую паузу, телетайп напечатал:
САДАССА СИЛЬВИЯ.
— То есть? — спросил я.
После некоторого молчания снова раздалось лязганье принтера. Однако я увидел не слова, а фотографию молодой женщины с курчавыми волосами, маленьким взволнованным лицом и в очках. Под фотографией телетайп напечатал телефонный номер, но его было не прочесть — цифры расплывались. Я понимал, что должен запомнить этот номер, но сделать ничего не мог — слишком далеко находился передатчик.
— Где вы? — спросил я.
Пришел ответ: НЕ ЗНАЮ. Тот, кто отвечал, казалось, был обескуражен; видимо, со мной беседовал не очень развитый ИИ.
— Поглядите вокруг, — посоветовал я. — Может, найдете подсказку. К примеру, адрес.
Младший оператор ИИ послушно изучил свое окружение; я чувствовал его активность.
НАШЕЛ КОНВЕРТ.
— Там указан адрес? — спросил я. — Прочитайте.
Телетайп напечатал:
ВАЛЛОН, Португальские Штаты Америки.
Параллельная вселенная?.. Я был так же озадачен, как и оператор ИИ; никто из нас не знал, откуда шла передача.
А затем связь прервалась. Встревоженный, я окончательно пришел в себя. Каков смысл увиденного? Или, несмотря на впечатление реальности, это всего-навсего сон, плод спутанного сознания? Может, «Португальские Штаты Америки» символизируют нечто чрезвычайно далекое, иную вселенную — то, что не следует принимать буквально?
Я отчетливо помнил лицо девушки на фотографии и ее имя: Садасса Сильвия. Похоже, младший оператор ИИ ошибся в порядке слов, надо читать Сильвия Садасса. Впрочем, мне это имя ничего не говорило, я его никогда не слышал. И никогда не видел озабоченного маленького личика с загнутыми вниз уголками губ. Номер телефона и иная информация, предназначенная мне, утрачены, они не прошли. Что делать с фотографией и именем, не ясно. Может быть, со временем вышестоящие операторы в коммуникационной сети ИИ заполнят пробелы, и многое станет ясно.
Я и раньше замечал, что сообщения из сети приходили ко мне не цельными блоками, а разрозненными обрывками, практически не связанными между собой и лишенными смысла — а затем в самый последний момент поступал ключевой пакет, который словно декодировал все ранее полученное.
Когда я возвращался в спальню, меня позвал Джонни из своей постели:
— Папа, можно попить?
Из крана в ванной я налил стакан воды. А потом, в состоянии полусна, еще не отойдя от взбудоражившего меня общения с младшим оператором ИИ, взял из кухни кусок хлеба и так, с хлебом и водой, вошел в комнату Джонни. Он сидел на кровати, протянув руку за стаканом.
— Давай поиграем, — сказал я.
Все надо было проделать точно и быстро, как бы невзначай, чтобы, если римляне увидели, они ни о чем не догадались бы и решили, что я просто даю сыну хлеб и воду. Наклонившись, я вложил в руку Джонни кусок хлеба и будто случайно наклонил стакан, плеснув водой на его волосы и лоб. Затем, вытирая воду рукавом своей пижамы, я незаметно вывел пальцем крест на его лбу и очень тихо, так, что слышали только он и я, произнес фразу на греческом, смысла которой сам не понимал. Тут же я дал ему стакан воды, чтобы Джонни попил, а когда он его вернул, обнял и поцеловал сына, словно в обычном порыве отцовской любви.
Весь ритуал, всю эту древнюю последовательность действий я совершил мгновенно и чисто интуитивно. Разжимая объятия, я прошептал ему на ухо:
— Твое тайное имя — Павел. Помни.
Джонни посмотрел на меня лукаво и улыбнулся.
Все было кончено. Он получил истинное имя, при верных обстоятельствах.
— Спокойной ночи, — сказал я и вышел из спальни сына. Машинально потерев мокрые волосы, он улегся в постель.
«Что все это значит?» — спросил я себя. Похоже, во время последнего сеанса связи я получил на подсознательном уровне не информацию, а некие инструкции касательно благополучия моего сына.

Уже в постели мне привиделся другой сон — о Садассе Сильвии. Я слышал поразительно красивую музыку; пела женщина в сопровождении акустической гитары. Потом акустическую гитару заменил студийный синтезатор, послышался бэк-вокал. Запись была сделана очень профессионально.
«Ее надо брать», — отметил про себя я.
Потом я оказался в своем кабинете в «Новой музыке», снова слыша пение под аккомпанемент гитары. Девушка пела:

Обуйся, на заре покинув ложе,
Ведь босиком встречать рассвет негоже.

Я взял в руки оригинал-макет нового альбома, который мы готовили, и, критически его изучая, обратил внимание, что имя певицы — Садасса Сильвия. Кроме имени, на обложке была ее фотография: те же самые африканские волосы, то же маленькое озабоченное личико, те же очки… На обороте было что-то напечатано, но я не смог прочесть — маленькие буквы расплывались.
Проснувшись следующим утром, я отчетливо помнил этот сон. «Какой замечательный голос!» — говорил я себе, принимая душ и бреясь. Сопрано, как у Джоан Баэз. В жизни не слышал такого чистого и точного исполнения.
Мысли о Садассе Сильвии пробудили мою совесть — пора выходить на работу. То же самое говорил мне сон.
— Справишься тут сама? — спросил я Рэйчел.
— А твое зрение…
— Вроде нормально. Полагаю, все дело в передозировке витамина С. Сейчас он наконец вышел из организма вместе с токсинами.
Целый день я провел, с несказанным удовольствием гуляя по Пласенсии. Я никогда раньше не замечал красоты замусоренных улиц. Мое зрение обострилось, и я видел, как ветер, неся сплющенные банки из-под пива, обрывки бумаги и ветки, располагает их в некоем порядке, словно пытается объясниться визуальным языком; в моем понимании, таким языком пользовались индейцы, читая тропу. Я гулял по улицам будто в присутствии великого духа, который прошел здесь до меня и особым образом расположил никчемный мусор, чтобы тонко, исподволь приветствовать младшего собрата.
«Почти что можно прочитать…» — думал я. И все-таки прочитать не удавалось. Я лишь чувствовал присутствие… великого. К тому же на всем этом мусоре лежало какое-то золотистое сияние — грязь перешла в свет. Это был воистину добрый дух.
У меня возникло впечатление, что животные всегда сознавали, кто и что прошло перед ними. Сейчас я воспринимал окружающее посредством природного гипервидения, и этот мир был лучше нашего, отметил я, он казался более живым.
Не то чтобы я оторвался от животного естества и вознесся в область трансцендентного, нет, скорее я был ближе к естеству и более тонко настроен на восприятие действительности. Пожалуй, я впервые почувствовал себя органичной частичкой мира. Я принимал все, что видел, и наслаждался этим. Я не судил. А так как я не судил, то ничего и не отвергал.
Я был готов вернуться к работе. Я поправился. Свою лепту в выздоровление внесло и правильное решение касательно рекламы обуви. Кризис наступил и благополучно миновал. Причем меня совсем не волновало, что на самом-то деле вовсе не я мудро обошелся с рекламой обуви, а за меня все решили незримые существа. Наоборот, именно их отсутствие привело бы меня в ужас; если бы мне позволили пропасть, если бы меня бросили, одинокого и растерянного.
Именно моя беспомощность вызвала невидимых друзей. Будь я поумней и поспособней, ничего бы о них не знал. По-моему, сделка получилась выгодная. Мало кто из людей сознавал то, что сознавал теперь я. Благодаря моим недостаткам, мне открылась целая вселенная, живая и милостивая сверхсреда, наделенная бесконечной мудростью. Ух, сказал я себе, ну и ну. Лишь в глубокой древности можно было испытать подобное по масштабам откровение; в современном мире такое не происходит.

Глава 19

Спустя неделю после возвращения в «Новую музыку» ко мне явилась госпожа Садасса Сильвия. Возможность записать свои песни ее якобы не интересовала; она хотела выполнять ту же работу, что и я, — прослушивать других исполнителей.
Посетительница стояла передо мной, бледная от усталости, в розовых расклешенных брюках и мужской клетчатой рубашке, перекинув через руку пальто. Похоже, она проделала долгий путь.
— Я не занимаюсь набором сотрудников, — объяснил я. — У меня другие обязанности.
— Я понимаю, но ваш стол — ближайший к двери, — сказала госпожа Сильвия. — Можно я присяду? — Не ожидая ответа, она села на стул лицом ко мне. — Вы посмотрите мою анкету?
— Вам надо в отдел кадров.
Госпожа Сильвия пристально глядела на меня сквозь толстые стекла очков. У нее было милое нагловатое личико — именно такой она дважды являлась мне во сне. Меня поразила ее болезненная хрупкость.
— По крайней мере вы позволите мне немного посидеть здесь и перевести дух?
— Конечно. Хотите воды?
— У вас не найдется чашки кофе?
Я налил ей кофе. Сильвия сидела расслабившись, вперив перед собой безразличный взгляд. Одета она была неплохо, со вкусом и по моде — в южно-калифорнийском стиле. В черных, по-африкански курчавых волосах тонула небольшая белая шляпка.
— Благодарю.
Она приняла чашку с кофе, и я обратил внимание на красоту ее рук. Длинные пальцы, безупречный маникюр с бесцветным лаком. Шикарная девица, подумал я, лет двадцати с небольшим. Голос посетительницы звучал довольно бодро и выразительно, но лицо оставалось холодным и бесстрастным. Похоже, ее что-то угнетало. Видно, жизнь сложилась несладко.
— В каком качестве вы хотите работать? — спросил я.
— Я умею печатать и стенографировать и два года изучала журналистику в колледже. Могу редактировать тексты на обороте обложки. Я работала в редакции университетской газеты в Санта-Ане.
Зубы у нее были потрясающие — я таких в жизни не видывал, а губы довольно чувственные — по контрасту с суровостью, которую придавали лицу очки. Будто нижняя половина лица взбунтовалась против аскетизма, навязанного воспитанием в детстве. Эта женщина, решил я, рассчитывает каждый свой шаг; в высшей степени организованная натура, никаких непродуманных, стихийных действий.
— Какая у вас гитара?
— Гибсоновская. Но я не профессионалка.
— Песни пишете?
— Только стихи.
Я процитировал:

— «Обуйся, на заре покинув ложе,
Ведь босиком встречать рассвет негоже».

Она рассмеялась — смех был звучный, глубокий.
— Да. «Ода Эмпедоклу».
— Как вы сказали?
— Вы, наверное, прочли это в моем школьном ежегоднике.
— Как я мог читать ваш школьный ежегодник?
— А где же? — спросила госпожа Сильвия.
— Не помню.
— Одна подруга сделала такую надпись под моей фотографией. Считала, что я законченная идеалистка — по земле не ступаю, витаю в облаках… Она была очень пристрастна ко мне.
— Вам надо в отдел кадров, — напомнил я.
Кое-что в моем сне оказалось правдой. А в некоторых деталях явь была совершенно иной. При ясновидении — так назвал бы это Фил — ошибочное восприятие или ложные трансдукция и интерпретация образов находящимся в состоянии сна разумом привели к сильному искажению информации. Вряд ли я мог записывать песни в исполнении секретаря-стенографистки; таких дисков много не продать. Вряд ли я мог действовать согласно инструкциям, полученным во сне, пусть даже таковые исходили от ВАЛИСа.
Сохранилось имя, да и внешность посетительницы была точно такой, какую показывали мне на фотоснимке и на обложке диска — уже только это доказывало справедливость сна. Но тут совпадения, по всей вероятности, и закончатся: работу у нас она получит только чудом — насколько мне было известно, штат фирмы переполнен.
Госпожа Сильвия поставила чашку, поднялась, и ее лицо на мгновение озарилось улыбкой.
— Может быть, мы еще увидимся.
Она вышла, ступая медленно и как-то нетвердо. Ее ноги выглядели очень тонкими, хотя расклешенные брюки не давали возможности судить об этом определенно.
Закрыв дверь, я обнаружил, что женщина оставила на моем столе свою анкету и ключи. Я не удержался и взглянул на ее анкету, пока шел по коридору. Родилась в Йорба-Линде, округ Орандж, в 1951 году. Девичье имя: Садасса Арампров.
Я застыл на месте с анкетой в руке. Отец: Серж Арампров, мать: Галина Арампров.
Не потому ли ИИ-оператор устроил нашу встречу?
Я догнал ее и остановил.
— Вы когда-нибудь жили в Пласентии?
— Я там выросла, — ответила Садасса Сильвия.
— Вы знали Ферриса Фримонта?
— Нет. Когда я родилась, он уже переехал в Оушнсайд.
— Я живу в Пласентии, — сказал я. — И как-то со своим приятелем наткнулся на имя Арампров — оно было вырезано на тротуаре.
— Работа моего младшего брата, — улыбнулась Садасса Сильвия. — У него был трафарет с этим словом, и он писал его где попало.
— Мы нашли надпись в квартале от дома, в котором родился Феррис Фримонт.
— Я знаю это место.
— Есть ли какая-нибудь связь…
— Никакой, — сказала она решительно. — Просто совпадение. Мне вечно задают этот вопрос, когда я называюсь своим настоящим именем.
— А Сильвия — не настоящее?
— Нет. Я не была замужем. Просто из-за Ферриса Фримонта я сменила фамилию. Сами понимаете: жить с фамилией Арампров невозможно. Я взяла фамилию Сильвия, понимая, что все автоматически воспримут ее как имя и станут думать, что меня зовут Сильвия Садасса.
Она улыбнулась, обнажив восхитительные зубки.
— Я должен заключить с вами договор на запись вашего исполнения.
— Исполнения? Игры на гитаре?
— Пения. У вас превосходное сопрано. Я слышал.
Она ответила как ни в чем не бывало:
— Да, у меня сопрано. Я пою в церковном хоре. Я, видите ли, прихожанка епископальной церкви. Но голос так себе, ведь я не училась петь. Лучше всего мне удаются скабрезные куплеты, если выпью немного виски.
— Я говорю лишь то, что знаю, — сказал я. Похоже, не все, что я знал, имело какой-то смысл. — Хотите, я провожу вас к начальнику отдела кадров и представлю?
— Я с ним говорила.
— Уже?
— Он как раз выходил из кабинета и сказал, что компания не набирает сотрудников. У вас штат переполнен.
— Верно. — Мы стояли и смотрели друг другу в лицо. — А почему вы ищете работу именно здесь, в «Новой музыке»?
— У вас хорошие художники. И исполнители мне по вкусу. Согласитесь, работать здесь куда увлекательнее, чем в адвокатской конторе или нефтяной компании.
— А можно взглянуть на ваши стихи?
— Ну конечно.
— Вы не поете, когда играете на гитаре?
— Разве что чуть-чуть. Так, мурлычу себе под нос.
— Позвольте пригласить вас на ленч?
— Но уже половина четвертого.
— Может быть, выпьем чего-нибудь?
— Мне вести машину. Стоит мне выпить, и я почти ничего не вижу. Во время болезни я вообще ослепла. На стены натыкалась.
— А чем вы болели?
— У меня был рак. Лимфома.
— Сейчас с вами все в порядке?
— Ремиссия. Я прошла лучевую терапию и химиотерапию. Ремиссия наступила полгода назад, как раз перед завершением курса химиотерапии.
— Замечательно.
— Врачи сказали — если я проживу год, то смогу прожить еще пять, а то и десять лет.
Так вот почему у нее такие тонкие ноги, вот почему она выглядит такой слабой и усталой…
— Простите, — промолвил я.
— Болезнь меня многому научила. Я хотела бы служить церкви. Может, со временем епископальная церковь станет посвящать женщин в духовный сан. Сейчас это кажется странной идеей, но к тому времени, когда я закончу университет и семинарию, все может измениться.
— Я восхищен вами, — сказал я.
— В прошлом году в разгар болезни я ослепла и оглохла. Я и сейчас принимаю лекарства, предотвращающие приступы. Еще до ремиссии метастазы распространились на позвоночник и проникли в мозг. — Она помолчала и добавила спокойно, задумчиво: — Доктор сказал, что медицине не известны случаи, когда больной с такими метастазами выживает. Он сказал, что напишет обо мне статью, если я проживу еще пять лет.
— Вы удивительный человек.
— В медицинском смысле — да. Во всем остальном… я только и могу, что печатать и стенографировать.
— Вам известно, почему вы вошли в состояние ремиссии?
— Врачи и сами не понимают. Думаю, это из-за молитвы. Я говорила, что меня исцеляет Бог. Я говорила это, когда не могла ни видеть, ни слышать, когда из-за препаратов приступы следовали один за другим, ноги отекали, волосы… — Садасса умолкла в нерешительности, затем продолжила: — Волосы выпадали. Я носила парик. Он и сейчас у меня сохранился — на всякий случай.
— Я хотел бы угостить вас. Или подарить вам что-нибудь.
— Подарите авторучку. Мне трудно удержать в пальцах обычную шариковую — они такие маленькие, а у меня очень слабая правая рука, вся правая сторона еще слабая. Хотя слабость проходит, я чувствую.
— Перьевую ручку вы можете держать?
— Могу. И могу печатать на электрической машинке.
— Впервые вижу такого человека, как вы, — сказал я.
— Думаю, вам повезло. Парень, с которым я встречаюсь, говорит, что со мной скучно. И дразнит — зануда, зануда, зануда.
— Не похоже, что он вас очень уж любит.
— Да я у него на побегушках: и то, и се, и по магазинам хожу, и шью… Почти все, что на мне, я сшила сама. Так гораздо дешевле, я уйму денег сэкономила.
— С деньгами у вас неважно?
— Всего-то пособие по инвалидности. Хватает только за квартиру заплатить. На еду почти не остается.
— Боже мой, я угощу вас обедом из дюжины блюд.
— Я мало ем. Аппетита нет. — Тут она заметила, что я оглядываю ее с головы до ног. — Во мне девяносто четыре фунта. Доктор говорит, что надо набрать до ста десяти — моего нормального веса. Я всегда была худой. И родилась недоношенной — почти самым маленьким ребенком в округе Орандж.
— Вы и сейчас живете в Орандже?
— В Санта-Ане, возле храма Мессии. Это моя церковь. А священник в храме — отец Адамс, самый лучший из всех людей, кого я знаю. Пока я болела, он все время был со мной.
Мне пришло в голову, что наконец я нашел человека, с которым можно говорить о ВАЛИСе. Но потребуется время, чтобы узнать ее поближе, тем более что я женат.
Я дошел с Садассой до магазина канцелярских товаров, подобрал подходящую авторучку, а затем мы распрощались — до поры.

Разумеется, я мог поговорить обо всем с моим другом, писателем-фантастом Филом Диком. В тот же вечер я рассказал ему об ИИ-телетайпе, напечатавшем «Португальские Штаты Америки». Он счел это весьма важным.
— Знаешь, что я думаю? — сказал Фил, придя в немалое волнение. — Твой помощник связывается с тобой из параллельной вселенной. С другой Земли, где история пошла отличным от нашей путем. Там не было ни протестантской революции, ни Реформации. Их мир, видимо, разделен между двумя главными католическими странами — Испанией и Португалией. А наука развивалась как подспорье религии и служила ее целям, а не целям светским, как на нашей Земле. Все говорит за это: помощь, окрашенная религиозным чувством, приходит из некоей вселенной, из какой-то Америки, находящейся под властью первой великой католической морской державы. Все сходится.
— В таком случае могут существовать и другие миры, — предположил я.
— Бог и наука работают вместе, — увлеченно произнес Фил. — Неудивительно, что этот голос кажется таким далеким. Неудивительно, что тебе снятся электронные усилители, глухие и немые люди — они наши дальние родственники, которые прошли иной путь развития… А что, может выйти неплохой роман.
Так Фил в первый раз усмотрел в моей истории нечто полезное для него как писателя; или по крайней мере впервые признался в этом.
— Похоже, объясняется мой сон, который показался мне бессмысленным, — сказал я.
Мне снились стоящие в ряд чаны для рыбы, переполненные тухлой водой. Мы пристально смотрели в один из них — первый в ряду — и видели, как у дна разевают рты и умирают от нечистот несчастные живые твари. Мы — огромные фигуры, глядящие вниз, — подошли к следующему чану и увидели, что вода в нем чище; в придонной тьме мы различали рачков и маленьких крабов. Во сне мне внезапно пришло в голову, что мы наблюдаем наш собственный мир. Я был одним из крошечных крабов, живущих у дна чана за гладким камнем. «Смотри», — произнес кто-то огромный и невидимый рядом со мной. Он взял небольшой блестящий предмет, какую-то безделушку, и опустил его в чан, приблизив к маленькому крабу — то есть ко мне. Краб опасливо высунулся из-за камня, ухватил блестящую штуку клешнями, осмотрел и вновь нырнул в свое укрытие. Я уже было подумал, что он навсегда скрылся вместе с добычей, но не тут-то было: вскоре он показался, неся нечто взамен полученного. Мой огромный сосед объяснил, что мы имеем дело с видом живых существ, отличающихся честностью: они не просто берут, а совершают обмен, то есть имеет место не воровство, а бартер. Мы оба восхитились этой совестливой разновидностью жизни. Все время я не переставал понимать, что я сам и есть это существо, за которым наблюдает некая высшая форма жизни.
Затем мы перешли к третьему чану, где вода была совсем прозрачной. Множество существ подобно наполненным гелием шарам поднимались, покачиваясь, из придонной грязи к поверхности, спасаясь от смертельной опасности, которой не удалось избегнуть обитателям двух ранее обследованных нами чанов. Здесь дела обстояли лучше.
Это более благополучный мир, понял я. Каждый такой чан, где у дна в иле и грязи копошились живые твари, был параллельной вселенной или альтернативной Землей. Нам достался наихудший вариант.
— Мы живем в единственном мире, где к власти пришел Феррис Фримонт, — заметил я.
— Да, реализация худшей вероятности, — согласился Фил. — Вот нам и помогают обитатели одного из более развитых миров. Они пробились к нам из своей вселенной.
— Так ты думаешь, здесь не действует никакая сверхъестественная, религиозная сила?
— Действует — но там, в их мире. Их мир религиозен, мир Римской католической церкви, вооруженной христианской наукой. По всей видимости, они совершили прорыв в научную область, нам неведомую, и обрели способность перемещаться между параллельными мирами. Мы-то даже не признаем существования таких миров, не говоря уже о переходе из одного в другой.
— Потому-то мне во всем этом видится не только технология, но и религия, — предположил я.
— Именно, — кивнул Фил.
— Интересно, что наука в религиозном мире оказывается более развитой, чем наша.
— У них не было Тридцатилетней войны, — сказал Фил, — задержавшей развитие Европы на пятьсот лет. Первая великая религиозная война между протестантами и католиками. Европа скатилась к варварству, к каннибализму. Вспомни, что с нами сотворила междоусобица. Сколько смертей, сколько разрушений…
— Да, — согласился я с ним.
Его теория не выходила за рамки рационального, однако вполне объясняла все факты. ИИ-оператор низкого уровня дал мне недвусмысленный намек: «Португальские Штаты Америки» не могли быть не чем иным, кроме как альтернативным миром. Помощь шла не из будущего, не из прошлого, не от внегалактических сил — она исходила от параллельной Земли, насквозь пропитанной религиозностью. Это ее обитатели стремились спасти тех, кто казался им погруженным во мрачную преисподнюю, где воцарилась власть грубой силы и лжи.
Наконец-то мы нашли объяснение, подумал я. Все сходится, факты становятся понятными. Мы получили ключ. Что-то вроде сдвига в положении солнца во время затмения, который подтвердил справедливость эйнштейновской теории относительности. Сдвига ничтожно малого, но точно замеренного. Заявление оператора ИИ-сети, надпись на конверте, механическое чтение этой надписи, чтение без понимания смысла — просто по долгу. Просто потому, что его попросили.
Потом я рассказал Филу о встрече с девушкой, с Садассой Сильвией. Он слушал меня рассеянно, пока я не произнес слово «Арампров».
— Ее настоящее имя, — задумчиво произнес Фил.
— Потому оно и было вырезано на тротуаре.
— Если она снова явится тебе во сне, расскажи мне все, — попросил Фил.
— Тебе это кажется важным — что нам устроили встречу?
— Безусловно.
— Они привели ее в «Новую музыку». Они управляют и ей и мной.
— Здесь нельзя судить определенно. Вот ясновидение…
— Я ожидал, что ты так скажешь. К черту ясновидение. Сверхъестественные силы управляют жизнями нас обоих.
— Не сверхъестественные силы, а группа португальских ученых, — возразил Фил.
— Чушь! Нас свели вместе. Они не просто что-то сообщили мне — они действуют.
Я не мог этого доказать, но был абсолютно уверен в своей правоте.
Ни Филу, ни кому бы то ни было я ничего не сказал о рекламе обуви. Упомянул только, что в течение определенного времени я полностью находился во власти личности, вступившей со мной в телепатическую связь. Вдаваться в детали мне показалось несвоевременным, все это должно было остаться между нами — мной и моими незримыми друзьями. И, очевидно, «дановцами». Впрочем, я думал, что все уже в прошлом. ВАЛИС раз и навсегда уладил это дело.
Теперь следовало обсудить проблему, связанную с мисс Сильвией, миссис Сильвией, мисс Арампров или как ее там.
— Мне хотелось бы побольше узнать о той личности, которая подавила твою волю телепатемами. Что это за личность? Встраивается ли она в нашу концепцию альтернативного мира? — спросил Фил.
С моей точки зрения — безусловно. Отправитель телепатических сообщений — личность религиозная, по крайней мере в том, что касается выполнения священных обрядов христианства. Я совершил над Джонни три или четыре таинства из древних литургий, как глубоко верующий христианин. Это был совершенно иной мир. Глядя на сына глазами моего благодетеля, я узнавал то, что ему ведомо, я постигал тайны церкви.
И это случилось со мной — выросшим в Беркли, распевавшим марши времен гражданской войны в Испании на кишащих радикалами улицах!
Многие из недавних событий остались ведомы только мне — я не собирался рассказывать о них Филу. Возможно, и о власти надо мной отправителя телепатем я сообщил ему напрасно — такие рассказы могут вызвать страх… Впрочем, все происходящее действительно было страшным по своей сути, потому-то мне и пришлось ограничить круг собеседников такими людьми, как Фил и несколько профессионалов. Но о последних событиях, решил я, говорить не следует. Пришлось бы описать, как некая божественная сила подчинила меня и обратила в свой инструмент, милосердная сила — в милосердный инструмент, вот, в сущности, и все. Но именно эти события приводили к изменению ситуации — не знаю уж, к лучшему или к худшему.
Если я приму теорию Фила, что мы имеем дело с прорывом из параллельной вселенной, то часть таинственности уйдет, но внушающая страх сила сохранится, сила потрясающей мощи и мудрости, сила, неведомая нашему миру. Возможно, древние упоминания о теолепсии — одержимости божеством, таким как Дионис или Аполлон, — как раз и являются описаниями подобных событий. Так или иначе, распространяться об этом не следует. Предложенная Филом теория делала произошедшее не столь угрожающим, однако не могла сделать его совсем уж безобидным. Да и никакие словесные построения не могли вполне адекватно описать столь грандиозное переживание. Мне предстояло жить, не получив исчерпывающего объяснения. Вряд ли какая-либо теория, созданная человеком, в состоянии исчерпывающе классифицировать все то, что я испытал и что меня еще ждет. Возьмем, к примеру, ясновидение, тот факт, что им было известно о намерении Садассы Сильвии прийти в «Новую музыку». Конечно, если они сами исподволь побудили ее явиться туда, то мы получаем какое-то объяснение, однако объяснение это выводит на свет еще более устрашающие обстоятельства.
По всей видимости, я не единственный человек, попавший под их власть и действующий согласно их советам и указаниям. Правда, это скорее успокаивало меня, чем пугало. Да этого и следовало ожидать. Им понадобится свести вместе тех, кто является исполнителем их воли, их продолжением на Земле. Тут мы имеем ситуацию «коллективной ответственности», при которой опасность для каждого меньше. Будь я единственным человеком на планете, с которым они вступили в контакт, на мне лежало бы бремя колоссальной ответственности. А так они могут работать с множеством людей. Взять хотя бы ту брюнетку с рыбкой на ожерелье. Я уже заходил в аптеку и наводил о ней справки. Никто там не смог вспомнить, работает ли у них такая. Аптекарь сказал мне с улыбкой:
— Разносчицы меняются чуть ли не каждый день.
Тирания Ферриса Фримонта будет уничтожена контактерами интергалактической коммуникационной сети. Очевидно, мне суждено встречаться и знакомиться только с теми немногими из них, кто должен работать непосредственно со мной. Поэтому, если я свяжусь с ДАНом, то не смогу сказать им ничего лишнего.
В то утро по дороге на работу я размышлял, что я вообще мог бы рассказать «дановцам» — по крайней мере чему из сказанного они бы поверили? Меня сочтут свихнувшимся на почве религии, чокнутым, болтающим о сошествии Святого Духа, о превращении в Христа… ДАН и любая другая группа людей сразу же откажутся мне верить. По сути дела, Фил уже сообщил «дановцам», что я говорил с Богом, что вызвало их разочарование и раздражение. «Нас это не интересует», — сказала девица из ДАНа.
— Ты ответишь? — донесся голос Фила.
— Пожалуй, мне нечего больше сказать, — заметил я. — Не желаю потом прочесть все это в твоем очередном творении, которые ты печешь как блины.
Фил залился краской гнева, распознав насмешку.
— Я уже достаточно услышал, остальное могу достроить сам. Так что тебе нет смысла молчать.
С неохотой я ответил на его вопросы.
— Личность, ничего общего с тобой не имеющая, — промолвил Фил. — Подавляющая, активная, мыслящая. Видишь ли… — он задумчиво потер нос, — это есть в Библии, кажется, в «Откровении Иоанна Богослова». Первые плоды урожая, первые умершие христиане возвращаются к жизни. Вот откуда они взяли число 144 000. Они возвращаются, чтобы помочь утвердить новый порядок — задолго до того, как воскреснут остальные.
Мы оба задумались.
— Как там написано об их возвращении к живым? — спросил я. Я когда-то читал «Откровение», но вспомнить не мог — столько всего было прочитано.
— Они соединятся с живыми, — торжественно проговорил Фил.
— На самом деле?
— На самом деле. Способ не указан. Помню, когда я это читал, пытался представить, где они себе тела раздобудут. У тебя есть Библия? Я хотел бы взглянуть.
— Конечно.
Я дал ему Библию, и вскоре он нашел искомое место.
— Тут не так написано, как я думал. Все остальное разбросано по Новому Завету. С наступлением конца времен первые мертвые христиане начнут возвращаться к жизни. Если представить себе, как мало их было в те апостольские времена — десять, пятнадцать, чуть позже сотня, — то появляться среди живых они будут поодиночке, то там, то здесь, первый, второй, третий. Они будут рассеяны по всей земле… Но откуда возьмутся тела? В своих-то первоначальных телах они не вернутся, Павел сказал об этом совершенно ясно. Тела подвержены тлению.
— Ну так вот: единственные тела, которыми они смогут воспользоваться, — наши.
— Точно, — Фил кивнул. — Предлагаю такую схему. Предположим, один из первых воскресших является в наш мир не в своей телесной оболочке, но, подобно Святому Духу, поселяется в твоем теле. Скажи-ка, как это будет отличаться от того, что произошло с тобой?
Я не нашел, что ответить. Просто смотрел на него во все глаза.
— Ты внезапно обнаружил, что некто говорит с тобой на койне, древнегреческом языке. Голос звучит в твоей голове. И этот некто видит мир так, как его видели ранние…
— Хорошо, хорошо, понятно, к чему ты клонишь, — сказал я с раздражением.
— Этот отправитель телепатем, подавивший твою волю, живет в твоей собственной голове. Передача осуществляется из другого конца твоего же черепа. Из ранее незадействованной мозговой ткани.
— Мне казалось, ты сторонник концепции альтернативной вселенной, — с удивлением возразил я.
— Был таковым четверть часа тому назад, — ответил Фил. — Концепции похожи на самолеты в лос-анджелесском аэропорте — каждую минуту появляется новая. Параллельное полушарие твоего мозга — куда правдоподобней параллельной вселенной.
— Так или иначе, но это — не я.
— Не ты. Если, конечно, ты в детстве не выучил древнегреческий, а потом забыл его. Как и все прочее, вроде внезапно открывшихся сведений о родовом дефекте Джонни.
— Я собираюсь встретиться с Садассой Сильвией, — сказал я Филу. К счастью, Рэйчел была далеко и не слышала моих слов.
— Еще раз?
— Да. В первую встречу я подарил ей авторучку.
— Странный подарок для первой встречи с девушкой, — задумчиво заметил Фил. — Не цветы, не конфеты, не билеты в театр.
— Я же объяснил тебе почему…
— Да, объяснил. Ты даришь некоей личности авторучку, чтобы дать возможность писать. Вот почему. Это называется конечной или телеологической причиной, в основе которой некая цель. Все, во что ты оказался вовлеченным, в конечном счете следует рассматривать в свете цели происходящего, а не его источника. Если даже стая филантропически настроенных бабуинов приняла решение свергнуть Ферриса Ф. Фримонта, нам следует только радоваться. А буде ангелы и архангелы сочтут, что тирания есть благо, мы должны погрузиться в глубокую печаль. Я прав?
— К счастью, — сказал я, — мы не стоим перед подобной дилеммой.
— Так или иначе, нас не должно сильно занимать, кто же они такие, твои таинственные друзья. Важно лишь, каковы их намерения.
Я был вынужден согласиться с Филом. Единственное, что продолжало меня занимать, это утверждение о заговорщиках, сделанное римской сивиллой, что олицетворяла межгалактическую коммуникационную сеть — именно в таком качестве я ее воспринимал. И пока с меня довольно.

Глава 20

Той ночью во сне я принял новую информацию о Садассе Сильвии. Сон был ярким, цветным. В сиянии красок мне явилась огромная книга в кожаном переплете, на котором горели четкие золотые буквы:

АРАМПРОВ

Невидимые руки открыли книгу и положили на стол. Внезапно появился не кто иной, как Феррис Ф. Фримонт — угрюмое лицо, тяжелый подбородок; с мрачным видом он взял большую красную автоматическую ручку и вписал свое имя в книгу, которая оказалась толстой разлинованной тетрадью.
Потом вошла пожилая дама в белом халате — такие носят медсестры, — в очках с толстыми стеклами, точь-в-точь как у Садассы; с деловитой скупой улыбкой она захлопнула тетрадь, сунула под мышку и торопливо ушла. Дама очень напоминала Садассу. Знакомый мне квази-человеческий голос искусственного интеллекта произнес:
— Это ее мать.
Вот и все. Одно слово написано, три произнесены вслух — итого четыре. Я мгновенно пробудился, сел в постели, потом встал и вышел из спальни. Мне захотелось выпить кофе.
Арампров — конечно же, имя ее матери. Арампров — мать Садассы. Она записала Ферриса Ф. Фримонта, не кого-нибудь другого… но куда? На обложке тетради значилось «АРАМПРОВ». Ее имя, имя тайной подрывной организации. И красная авторучка — очень похожая на ту, что я купил Садассе.
«Красный цвет, подрывная организация, запись в тетради, старая мать Садассы… Господи!» — повторял я про себя, пока сидел на кухне и глядел на закипающий кофейник.
Нет, это не сон. Мне передавали информацию — в ясной лапидарной форме и без промежуточных инстанций. Информация не оставляла место для сомнений — подобно политической карикатуре, она сочетала графику и текст, изображение и слово.
На меня обрушилась лавина дополнительных сведений, исходящих из того же источника. Вот почему было столь важно встретиться с Садассой — дело не в ней, а в ее матери, ныне покойной. Теперь я это осознал, понял до конца. Увиденная мною сцена имела место давным-давно, во время Второй мировой войны. Феррис Фримонт был молод — ему еще и двадцати не исполнилось. Миссис Арампров, убежденная коммунистка, убедила юношу вступить в партию. Они были соседями, жили в Пласентии, в одном квартале. Компартия активно работала среди мексиканцев, занятых на сборе урожая в округе Орандж. Побочным результатом этой деятельности и явилась вербовка Фримонта в партийные ряды.
Сие оказалось не просто одиночным, случайным эпизодом в жизни юного Фримонта. Черты его личности — неразборчивость в средствах и безмерное стремление возвыситься, отсутствие какой-либо твердой системы ценностей и всепоглощающий нигилизм — превратили Ферриса именно в то, что искала госпожа Арампров. Она скрыла факт его членства в партии и перевела Фримонта в особую категорию. Феррис Фримонт превратился в тайного агента, «крота», законсервированного до поры до времени, — а именно до той поры, когда он сможет занять свое место на политической сцене Америки.
Новая информация напугала меня. Садассе известно, что ее мать являлась активистом калифорнийского отделения Коммунистической партии США. Еще ребенком она видела Ферриса Фримонта и позднее, когда он вышел на политическую арену, уже после смерти матери, его узнала. Но никому не сказала об этом. Боялась.
Неудивительно, что она изменила имя.
Лучше бы мои незримые друзья не снабжали меня этими сведениями — теперь я знаю слишком много. Да к тому же я знаком с пока еще живой дочерью миссис Арампров!.. Чего мне ждать дальше?
Садасса Арампров — единственный живой свидетель того факта, что президент Соединенных Штатов является тайным агентом коммунистической партии. А это означает — так следует из передаваемой мне информации, — что компартия совместно с советскими политическими убийцами, руководимая КГБ и под прикрытием антикоммунистических лозунгов, захватила власть в США.
Садасса Арампров, страдающая раком лимфатических желез в стадии ремиссии, знала об этом; я знал об этом; компартия в СССР или по крайней мере некоторые ее члены знали об этом; и знал об этом сам Феррис Фримонт.
Эпизод с рекламой обуви мог бы изъять меня из этого списка — одним знающим стало бы меньше. Неизвестно кем посланная отравленная стрела, нацеленная в мое сердце, слетела с тетивы за несколько дней до встречи с Садассой. Совпадение? Возможно. Но неудивительно, что ВАЛИС и операторы ИИ-сети решительно стали на мою защиту. Еще несколько часов, и накануне встречи с девушкой, с которой мне предстояло действовать вместе, я стал бы жертвой ДАНа.
Противнику — столь же сильному, как и мои друзья — едва не удалось расстроить нашу встречу. Только всезнающий ВАЛИС предотвратил столь близкую опасность.
Что же теперь делать? Чего от меня ждут? Почему ВАЛИС остановил свой выбор именно на мне — из сотен миллионов людей? Почему не на редакторе какой-нибудь солидной газеты, не на видном тележурналисте, не на известном писателе или одном из политических противников Ферриса?
Вдруг мне ясно вспомнился прежний сон, и сердце дало сбой. Это был сон с альбомом Садассы Сильвии. На обложке диска значилось:

ПОЕТ САДАССА СИЛЬВИЯ

Безусловно, первый долгоиграющий диск Сильвии именно так и должен называться. Второе значение слова «петь» — раскрыть секрет, признаться под давлением.
По своему положению в «Новой музыке» я имел право заключить с ней контракт. И теперь, оглядываясь назад, я со страхом и изумлением думал о том, как меня предусмотрительно вели по жизни к этому моменту, к ответственной должности в преуспевающей звукозаписывающей фирме, в контрактных отношениях с которой находятся лучшие исполнители фольклорных песен. А все началось много лет назад — с видения того, что я принял за Мексику. Останься я работать в магазине пластинок в Беркли — какая от меня была бы польза? То ли дело теперь. Садасса играла на гитаре; что бы она ни говорила, ее уровень владения гибсоновским инструментом — самой дорогой профессиональной акустической гитарой — довольно высок. И она писала тексты песен. А что она не способна или не желает петь — не суть важно. Ее тексты может исполнять любой певец. «Новая музыка» нередко снабжает своих исполнителей текстами. Есть певцы, которые не в силах сочинять, и есть поэты, которые не в состоянии петь. При необходимости мы сводим их друг с другом, посредники из нас неплохие.
Кроме того, «дановцы» не так внимательно следили за народной музыкой, как за телевидением, радио, информационными программами, прессой. Их интересовали только песни протеста против войны во Вьетнаме. Цензура в сфере популярной музыки была довольно примитивной, как и тексты этих песен.
Садасса Сильвия — девушка умная и образованная. Наверняка и стихи ее не сразу поддаются расшифровке. Разве что после размышлений, после погружения в скрытый смысл, осознания второго плана…
Мы могли выпустить в эфир нового исполнителя, наводнить его дисками специализированные магазины и супермаркеты, организовать концерты, сделать рекламу — песня прозвучала бы по всей стране одновременно. Кроме того, «Новая музыка» имела хорошую репутацию, у нее, в отличие от некоторых других звукозаписывающих компаний, не было никаких конфликтов с ДАНом. А когда «дановцы» предлагали мне давать информацию о начинающих исполнителях, мне удалось увильнуть.
Начинающие исполнители… Не Садассу ли имела в виду парочка «дановцев», обратившихся ко мне со своим гнусным предложением? Может, она под колпаком? Конечно же, Феррис Фримонт не спускал бы с нее глаз.
Очевидно, что визит этой парочки представляет немалую опасность. Тем более что тут же появилась и Садасса. Сначала «дановцы», потом история с рекламой обуви, потом Садасса. Вмешательство ВАЛИСа произошло как раз вовремя. События развивались стремительно — как со мной, так и с Филом. Ведь и его посетили агенты ДАНа. За нами обоими постоянно следили… За мной-то точно — пока по совету ВАЛИСа я им не позвонил.
Теперь, возможно, с меня временно сняли наблюдение. ВАЛИС обеспечил мою встречу с Садассой. Ее тексты, изложенные в безошибочно выбранной форме баллады, будут транслировать самые популярные радиостанции на самую широкую аудиторию. А поскольку информация скрыта на подсознательном уровне, власти не смогут…
Подсознательный уровень. Только теперь, впервые, я постиг цель и смысл тех грубых сублиминальных сообщений, которые я воспринимал. Увы, это было необходимо — до моего сведения донесли, и в той манере, забыть которую невозможно, на что способна скрытая информация, вплетенная в популярную музыку. Восприняв ее в полусне, ночью, люди впитают ее и поверят в нее на следующий же день!
Ладно, мысленно ответил я ВАЛИСу, я прощаю тебя за принесенные мне страдания. У тебя была цель. Видимо, не существовало способа сразу же донести до меня всю информацию, и я должен был прозревать шаг за шагом.
Еще одна внезапная догадка озарила меня: моя дружба с Филом, сам Фил и десятки его научно-фантастических произведений, продаваемых на каждом углу, — все это должно служить ложным следом. Именно к такому чтиву приковано внимание властей, спецслужбы просеивают каждое слово. Наши пластинки тоже внимательно изучаются, но в основном на предмет выявления пропаганды наркотиков и секса. А политический подтекст ищут в научной фантастике.
Я надеялся, что именно так обстояло дело. Мы вряд ли сможем упрятать нашу информацию в книге, пусть и на подсознательном уровне. Посредством поп-музыки задача решается с куда большими шансами на успех.
Конечно, если все откроется, нас убьют. Интересно, Садассе не страшно? Ведь она так молода… Потом я вспомнил, что она больна раком, хотя и находится в состоянии временной ремиссии, жить ей все равно недолго и терять нечего. Наверное, Садасса тоже так считает. Рак доберется до нее раньше, чем ДАН.
Именно поэтому, видимо, Садасса пришла искать работу в фирму звукозаписи. Неосознанное чувство, что здесь ее история могла бы… Но это уже из области домыслов. ИИ-операторы вроде бы не направляли мои мысли в подобное русло. Не они привели меня к желанию задаться вопросом: а не поразили ли девушку раком именно для того, чтобы затем подтолкнуть ее к решению предать гласности свою тайну? Все эти мысли, казалось бы, родились в моем собственном мозгу. Теперь я стал и в этом сомневаться. Скорее случайное стечение обстоятельств. И все же… ведь сказал кто-то, что Бог из зла извлекает добро. Рак — зло, и им поражена Садасса. Но нет ли в этом частицы добра, которую ВАЛИС способен извлечь?

Глава 21

Явившись на работу на следующий день, я заглянул в отдел кадров и поговорил с Алленом Шейбом, который заявил госпоже Сильвии, что мест на фирме нет.
— Возьми ее, — сказал я.
— На какую должность?
— Мне нужен помощник.
— Придется посмотреть штатное расписание и поговорить с Флемингом и Тичером.
— Валяй. Если получится — я твой должник.
— Дело есть дело, — ответил Шейб. — Постараюсь. И, если на то пошло, это я твой должник. В любом случае, сделаю все возможное. О какой зарплате идет речь?
— Не важно, — ответил я.
В конце концов я мог бы доплачивать ей из тех денег, которыми сам распоряжался, так сказать «черных фондов». В наших внутренних бухгалтерских книгах Садасса проходила как один из ди-джеев. Никто никогда не докопается.
— Если хочешь, я приму ее, побеседую — тогда она будет думать, что поступила без блата.
— Отлично. Так и сделай.
— Знаешь ее телефон?
Телефон я знал. Я сообщил его Шейбу и велел сказать, что неожиданно открылась вакансия, так что она может явиться для беседы. На всякий случай я и сам ей позвонил.
— Говорит Николас Брейди, — сказал я, услышав ее голос. — Из «Новой музыки».
— Значит, я у вас забыла?.. Не могу найти свой…
— Похоже, у нас есть для вас место, — перебил я ее.
— Ах так. Но я решила не поступать на работу. Я подавала прошение о стипендии в Чапмен-колледж и уже после нашего разговора получила ответ. Стипендию мне дали, и я могу вернуться в колледж.
Я был несколько растерян.
— Так вы не хотите зайти на собеседование?
— А что за работа? Машинопись, ведение картотек?
— Свободно место моего помощника.
— И что мне пришлось бы делать?
— Вместе со мной прослушивать новых исполнителей.
— Вот как.
В ее голосе звучала заинтересованность.
— К тому же мы могли бы пустить в ход ваши тексты.
— В самом деле? — Она оживилась. — Может быть, мне удастся совместить работу с учебой.
У меня возникло странное ощущение, что в той работе, которую она могла получить в «Новой музыке», Садасса превосходит нас на голову. Прежнее мнение о ней менялось. По-видимому, борьба с тяжелым недугом, борьба за жизнь многому ее научила. Характер стал тверже, появилась настойчивость, целеустремленность.
— Приходите, — сказал я. — Обсудим.
— Что ж, пожалуй, надо зайти. Непременно. Знаете, я видела во сне вашу студию.
— Расскажите мне этот сон, — попросил я.
— Мне снилось, — начала Садасса, — что я наблюдаю процедуру записи через звуконепроницаемое стекло. Певица выглядела чудесно, да и аппаратура для профессиональной записи произвела на меня сильное впечатление. А потом я увидела обложку пластинки и прочла свое имя. Там было написано «Поет Садасса Сильвия», ей-богу!
Она рассмеялась.
Я не нашел, что сказать.
— А проснулась я в твердой уверенности, что буду у вас работать, — продолжала Садасса. — Как будто сон был добрым предзнаменованием.
— Пожалуй, — сказал я. — Очень может быть.
— Когда мне зайти?
Я предложил ей прийти в четыре. Мне пришло в голову, что таким образом я успею пригласить ее поужинать со мной.
— А еще что-нибудь необычное вам снилось? — вдруг спросил я.
— Лично мне сон не показался таким уж необычным. А что необычного в нем нашли вы?
— Поговорим, когда вы придете, — ответил я.

* * *

Садасса Сильвия появилась у меня в офисе в четыре. На ней был светло-коричневый комбинезон, желтый свитер и серьги в виде колец — под стать африканской прическе.
Она села напротив.
— По дороге сюда я спрашивала себя, откуда у вас интерес к моим снам, к тому необычному, что в них могло быть. Психиатр велел мне вести дневник, в который я каждое утро записываю свои сны — пока не забыла. Я веду записи уже почти два года.
— Расскажите мне о своих снах, — попросил я.
— Вам интересно? Вам правда интересно? Ладно, вот уже три недели — это началось в четверг — как мне кажется, что кто-то говорит со мной во сне.
— Мужчина или женщина?
— Что-то среднее. Голос очень спокойный, выразительный. После пробуждения я вспоминаю этот голос — и впечатление о нем бывает скорее приятным. Он успокаивает, убаюкивает. После таких снов я всегда чувствую себя лучше.
— И вы не можете вспомнить, что он говорит?
— Что-то о моей болезни. О раке. Что болезнь не вернется.
— И в какое время ночи…
— Ровно в три тридцать, — сказала Садасса. — Мой друг говорит, что я пытаюсь отвечать, разговаривать с этим голосом. И это происходит неизменно в одно и то же время.
Я уже успел забыть о том, что у нее есть друг. Да ладно, успокоил я себя, у меня ведь жена и ребенок.
— Такое впечатление, будто ты слушаешь радио. Звук приглушен, приемник настроен на какую-то далекую станцию. Так бывает, когда ночью настроишься на передачу в коротковолновом диапазоне.
— Поразительно, — сказал я.
— Я и пришла в «Новую музыку» прежде всего из-за сновидения. Очень похожий сон я видела прошлой ночью. Представьте себе красивую зеленую долину, поросшую высокой травой, краски свежие и сочные, а поодаль — холм. Я плыла по этой долине — именно плыла по воздуху, не касаясь земли, как бы потеряв вес, и когда я приблизилась к холму, он превратился в дом. Над входом на вывеске были слова. Вернее, одно слово: «НОВАЯ». Но во сне мне стало совершенно понятно, что это «НОВАЯ МУЗЫКА», — я услышала нежнейшую музыку. Ничего подобного наяву мне слышать не приходилось.
— Вы правильно поступили, что действовали по подсказке сна, — заметил я.
— Значит, я не ошиблась адресом?
Она пристально изучала мое лицо.
— Не ошиблись. Вы правильно расшифровали сон.
— Вы так уверены…
— Просто я рад вас видеть. — Я перешел на шутливый тон. — Боялся, что вы не придете.
— Занятия в колледже у меня днем. Мы могли бы прослушивать исполнителей по вечерам? Придется организовать работу с учетом расписания занятий.
— Ваши желания не кажутся мне невыполнимыми, — кивнул я, слегка раздраженный.
— Колледж бросать нельзя. Я потеряла так много времени во время болезни…
— Конечно, конечно. — Теперь я чувствовал себя виноватым.
— Иногда мне кажется, — сказала Садасса, — что я заболела из-за правительства. Что мне намеренно дали какой-то канцероген. Я чудом не умерла.
— Боже мой! — сказал я, потрясенный. Мне это в голову не приходило, а ведь для этого были все основания, если учесть ее прошлое — кем она была и что знала. — Зачем такое правительству?
— Не знаю. Я отдаю себе отчет, что мысль бредовая. Но в последнее время происходит столько странных событий. Двое моих друзей исчезли — думаю, они попали в лагерь.
Зазвонил телефон. Я поднял трубку и услышал голос Рэйчел. Она была очень взволнована.
— Ник…
— У меня сейчас клиент, — прервал я ее.
— Ты видел сегодняшний номер «Лос-Анджелес таймс»?
— Нет.
— Купи немедленно. Ты должен это прочесть. Третья страница справа.
— А что там? — спросил я.
— Прочти обязательно. Там объясняется все, что с тобой происходит. Ник, прошу тебя, не медли.
— Хорошо, хорошо, — сказал я и повесил трубку. — Извините меня, — я повернулся к Садассе. — Мне нужно дойти до газетного киоска.
Я спустился в вестибюль и вышел через широкие стеклянные двери.
Через минуту я возвращался, читая на ходу. На странице три в правой колонке я нашел нужную статью. Заголовок гласил:

СОВЕТСКИЙ АСТРОФИЗИК ПРИНЯЛ РАДИОСИГНАЛЫ РАЗУМНЫХ СУЩЕСТВ.
ВОПРЕКИ ОЖИДАНИЯМ ИХ ИСТОЧНИК НАХОДИТСЯ НЕ В ДАЛЬНЕМ КОСМОСЕ, А РЯДОМ С ЗЕМЛЕЙ.

Стоя в вестибюле, я прочитал статью. Известный советский астрофизик Георгий Мояшка, используя сеть радиотелескопов, принял (как он считает) четкие сигналы, посылаемые в эфир разумными существами. Однако против всякого ожидания источник излучаемых сигналов находится внутри границ нашей Солнечной системы. Американские исследователи немедленно заявили, что принятые сигналы, без сомнения, исходят от старых искусственных спутников, некогда заброшенных на орбиту, а затем позабытых. Однако Мояшка убежден во внеземном происхождении сигналов. Ни он, ни его сотрудники пока не смогли их расшифровать.
Сигналы поступали короткими импульсами от движущегося источника, который, по всей вероятности, обращается вокруг Земли на расстоянии около шести тысяч миль. Сигналы передавались на необычной сверхвысокой частоте, а не в коротковолновом диапазоне, характеризуемом большей дальностью связи. Передатчик, по-видимому, отличался высокой мощностью. Одно обстоятельство, замеченное Мояшкой, остается им пока необъясненным — сигналы принимаются только в то время, когда источник излучения находится над темной — ночной стороной Земли. Тут, по мнению ученых, не исключено влияние так называемого слоя Хевисайда.
Несмотря на малую длительность сигналов, вследствие своей сложности они «исключительно богаты информацией». Любопытно, замечает Мояшка, что частота передачи периодически меняется, как делают обычно, желая избежать глушения. Совершенно случайно группой Мояшки было обнаружено, что животные, обитающие вблизи Пулковской лаборатории, во время передачи проявляют слабые, однако заметные физиологические изменения, к примеру, у них повышается кровяное давление. Мояшка предполагает, что это объясняется излучением, сопровождающим передачу сигналов. В заключение статьи отмечается, что Советский Союз планирует запустить спутник на орбиту, пересекающуюся с орбитой этого передатчика, чтобы проверить допущение о его внеземном происхождении. Советские исследователи надеются сфотографировать объект.
Из автомата в вестибюле я позвонил Рэйчел.
— Я прочел, — сказал я. — У нас с Филом тоже есть своя теория.
Рэйчел не удержалась от колкости.
— Это не теория. Это факт. Уже сообщили в дневных новостях. Мы можем отрицать — то есть Соединенные Штаты могут отрицать, — но все равно это факт. Я нашла в «Британике» статью про Мояшку. Он обнаружил вулканическую деятельность на Луне и что-то там на Меркурии. Я ничего не поняла; главное, каждый раз, когда он делал открытие, все считали, что он либо ошибся, либо свихнулся. Сталин много лет держал его в концлагере. Сейчас Мояшка пользуется огромным уважением, один из главных разработчиков советской космической программы и, как сегодня сказали по радио, возглавляет их программу КВЗР — Контакта с Внеземным Разумом.
— А не говорили по радио, давно ли идет передача этих сигналов?
— Русские начали их принимать недавно. Им не известно, что было раньше. Но послушай — короткие мощные импульсы на высокой частоте, и всегда ночью. Разве все эти картины, все эти слова ты принимаешь не ночью, не где-то около трех часов? Все совпадает, Ник! Все! Ведь вы с Филом и сами считали, что твои видения связаны со спутником, обращающимся вокруг Земли. Я же помню, как вы об этом говорили!
— По нашей новой теории…
— К чертям вашу новую теорию, — ответила Рэйчел. — Это величайшее событие в истории Земли. Я-то думала, ты с ума сойдешь от изумления.
— Уже сошел, — сказал я. — Перезвоню тебе позже.
Я повесил трубку и вернулся в офис, где нашел Садассу Сильвию. Она курила сигарету и читала журнал.
— Извините, что заставил себя ждать.
— Пока вас не было, звонил телефон. Я подумала, что мне не стоит снимать трубку.
— Перезвонят, — ответил я.
Тут же раздался звонок. Это был Фил. Он услышал новости по радио и, как и Рэйчел, был очень взволнован.
— Я читал обо всем в «Таймс», — сообщил я ему.
— Там писали, что передачи сигналов идут на тех же частотах, что используют наши ЧМ-программы и звуковые каналы телевидения? — спросил Фил. — Я слышал комментарии ученого из какой-то космической лаборатории. По его мнению, такой выбор частот полностью исключает возможность того, что сигналы поступают с одного из наших спутников: они не ведут передачи на коммерческих частотах. Послушай, Ник, он сказал, что эти сигналы будут создавать помехи для приема АМ-станций и телепрограмм, а потому он не исключает, что этот спутник придется уничтожить. Я вот что подумал… помнишь тот фантастический вздор, который ты слышал по радио ночью — как будто с тобой разговаривают? Мы еще предположили, что кто-то модулирует радиосигналы со спутника. Так вот, Ник, эта штука и могла осуществить модуляцию. А ученый, чьи комментарии я слышал, утверждает, что такую передачу нельзя назвать вещанием в строгом смысле слова. Вещание осуществляется во всех направлениях, а эти сигналы посылают узким лучом в заданную точку…
— Фил, — перебил я его, — я сейчас не один. Могу я перезвонить тебе вечером?
— Конечно, — ответил Фил, немного успокоившись. — Но знай, я убежден, что это все объясняет, все! Ты просто-напросто принимаешь и декодируешь необычные внеземные сигналы.
— До вечера, Фил.
Я повесил трубку. Я не желал обсуждать эту проблему в присутствии Садассы Сильвии. Да и вообще в присутствии кого бы то ни было. Впрочем, не исключено, что позже, когда настанет подходящий час, я побеседую об этом с госпожой Сильвией. Но не прежде чем разговорю ее как следует.
Садасса обратилась ко мне:
— Что вы читали в «Таймс»? Не статью «Тюрьмы — источник благосостояния»? Это о тех местах, где под прикрытием слов о психологической реабилитации процветает рабский труд. «Осужденные не должны находиться в помещении, проводя целые годы в безделье, в то время как они могут…» Запамятовала… «…трудиться на свежем воздухе под теплыми лучами солнца. Бригадам заключенных по силам перестраивать трущобы, способствуя тем самым обновлению наших городов. Бок о бок с ними будут трудиться и вносить свой вклад в процветание общества хиппи, а также молодые люди, не сумевшие устроиться на другую работу…» Мне так и хочется добавить: «А когда они умрут от непосильного труда и истощения, то смогут отдать свои тела для сжигания в огромных печах, с тем чтобы потом мы изготовили из них в высшей степени полезные куски мыла».
— Нет, — сказал я. — Другую статью.
— Стало быть, о внеземном спутнике?
Я кивнул, хотя и не сразу.
— Все обман, — заявила Садасса. — Это один из наших спутников, в чем мы не хотим признаваться. Специальный пропагандистский спутник, передающий информацию для населения Советского Союза, которая воздействует на их подсознание. Потому он вещает на коммерческих частотах, используемых ЧМ-радиостанциями и телевидением, и через произвольные промежутки времени меняет частоту. В Советском Союзе люди принимают картинки длительностью в одну восьмую секунды, на которых счастливые американцы поедают роскошную пищу — в таком вот духе. Русские это знают, и наши это знают. Русские ведут такие же передачи с засекреченных спутников на Америку. Они собираются сбить наш спутник, вот что я вам скажу. И я их не виню.
Все это звучало вполне убедительно, хотя и не объясняло, почему самый известный советский астрофизик сделал такое заявление. Мояшка в который раз поставил на карту свою блестящую репутацию ученого, выступив с утверждением, что спутник имеет внеземное происхождение. Весьма сомнительно, чтобы безупречно честный человек был замешан в чисто политических махинациях.
— Вы действительно полагаете, что такой знаменитый ученый, как Георгий Мояшка, станет… — начал было я, однако Садасса хладнокровно и строго перебила меня своим негромким и нежным голосом.
— Мояшка поступает так, как ему приказывают. Все советские ученые безоговорочно подчиняются приказам еще с пятидесятых годов, со времен чистки Академии наук, устроенной Топчиевым. Он в те годы был проводником партийной политики в Академии, ее секретарем и лично загнал в лагеря сотни ведущих ученых. Вот почему они отстали от нас в области космических исследований. Им не удалось добиться миниатюризации элементной базы. А микроэлектроника в Советском Союзе вообще отсутствует.
— Да, — ответил я, озадаченный, — хотя в некоторых областях…
— Согласна, в области мощных ракет. Но они до сих пор используют вакуумные лампы! Самый заурядный японский стереомагнитофон сделан по более прогрессивной технологии, чем русские ракеты.
— Вернемся, однако, к вопросу о вашей работе, — сказал я.
— Хорошо, — благоразумно согласилась Садасса.
— Фирма не сможет платить вам много, но работа будет интересной.
— Много мне и не надо. И все же сколько?
Я написал цифру и показал ей листок.
— И впрямь немного, — сказала она. — Сколько же часов в неделю я должна работать?
— Тридцать.
— Пожалуй, мне удастся совместить это с занятиями.
Я разозлился.
— Вы вряд ли смотрите на вещи реально. За столь малое количество часов это неплохие деньги, тем более что у вас нет опыта. Ведь вам предстоит не стучать на машинке, а заниматься творческой работой. Мне придется учить вас. По-моему, вам предложены вполне приличные условия. Получить такую работу — удача, вы должны быть довольны.
— А как насчет публикации моих текстов? Их можно будет использовать?
— Если они достаточно хороши.
— Я принесла кое-что с собой. — Она открыла сумку и вытащила конверт. — Вот.
Из конверта я извлек четыре листка бумаги, на которых синими чернилами были написаны стихи. Почерк оказался разборчивым, но нетвердым — видимо, вследствие болезни.
Я прочел стихи — это были именно стихи, а не тексты песен, хотя в голове вертелось только что сказанное Садассой. Что намеревается сделать Советский Союз? Уничтожить этот спутник? Но что тогда будет со мной? Откуда придет помощь?
— Извините, — сказал я, — мне трудно сосредоточиться. Стихи очень хороши.
В моем тоне не было убежденности — то ли впрямь хороши, то ли нет. Все мои мысли были поглощены тем ужасным, мрачнейшим предположением, которое она высказала, — о намерениях русских. Теперь и мне это казалось вполне правдоподобным, даже очевидным. Конечно же, они не просто собираются сбить спутник. Они не могут допустить, чтобы внеземной космический объект, вторгшийся в наш лишенный воображения мир, посылал людям воздействующую на подсознание информацию, используя земные телевизионные передачи и радиовещание. Добавляя в них какие-то сведения, получать которые нам не положено.
Радио «Свободный Альбемут» — так я назвал эти передачи. Сколько вы еще протянете, после того как вас обнаружили? Ракетой не достать; они запустят спутник с ядерной боеголовкой и взорвут вас вместе со спутником. И прекратятся направленные сообщения. И прекратятся мои сны.
— Можно мне взять с собой ваши стихи? — спросил я Садассу. — Я хотел бы прочитать их дома в более спокойной обстановке.
— Конечно, возьмите. Послушайте, — спросила она неожиданно, — что вас так расстроило? Стихотворение о моей болезни? Знаете, оно на многих так действует. Я написала его, когда мне было очень тяжко — да вы и сами это поняли, прочитав. Тогда я думала, что умру.
— Да, — сказал я.
— Мне не следовало вам его показывать.
— Очень сильное впечатление, — сказал я. — Откровенно говоря, я не представляю, как стихотворение о человеке, страдающем от рака, можно использовать в качестве текста песни. Наверное, это было бы первым таким опытом.
Мы оба попытались улыбнуться. Не получилось.
— Другие стихи не так мрачны, — сказала Садасса. Она похлопала меня по руке. — Может, что-то и удастся положить на музыку.
— Наверняка.
Какая милая, какая несчастная девушка, подумал я. Милая и несчастная — все во мне восставало против такого сочетания.

Глава 22

Я передумал и не стал приглашать Садассу Сильвию на обед. Вместо этого я пораньше покинул офис и поехал домой. Мысли мои были заняты новой темой, предположением Садассы. Сложившаяся ситуация повергала меня в смятение.
Упрощенно говоря, я относился к ВАЛИСу и ИИ-операторам, управляющим сетью связи, как к чему-то божественному, а стало быть, не подверженному смерти. Невозможно взорвать Бога. А жена и лучший друг прожужжали мне уши, что божественный источник помощи обнаружен, раскрыт — им оказался искусственный спутник Земли, посылающий информацию узким лучом радиоволн. Он пойман на месте преступления ведущим советским астрофизиком, сыгравшим роль космического полицейского, вооруженного радиотелескопами, военными спутниками с ядерными боеголовками и еще Бог знает чем.
Несмотря на грандиозность самого события — чужой разум из иной звездной системы послал на околоземную орбиту свой космический корабль и передает нам тайную информацию, — признание этого сводит нечто безграничное к вполне реальному, а значит, и подверженному самым различным опасностям. Ту сущность, которую я считал всеведущей и всемогущей, теперь могли сбить, сбросить с небес. После чего, понял я, исчезала возможность свержения Ферриса Фримонта. Когда русские, действующие, безусловно, в контакте с нашими наиболее совершенными системами слежения и наведения, собьют внеземной спутник, умрут и надежды свободомыслящих людей обеих стран.
Если, конечно, между моими видениями и вновь обнаруженным спутником есть связь… Но, как уже отметили и Рэйчел и Фил, совпадение здесь просто невероятно.
О Боже, думал я, многие годы я следовал указаниям: переехал в Южную Калифорнию, устроился работать в «Новую музыку»… Что же мне делать, если спутник собьют? Что будет управлять моей жизнью? Наверное, ВАЛИС пошлет к Земле другой корабль; ведь, обладая даром предвидения, они знали о намерении русских заранее, не исключено, что с самого начала. Вряд ли ВАЛИСа можно застать врасплох.
Или все-таки можно?
Наверное, думал я, ведя машину впритык к большому грузовику по правой полосе, спутник уже выполнил свою задачу, передал на Землю всю информацию, находящуюся в его памяти. Но я привык к этому голосу, мелодичному голосу ИИ — он утешал меня, учил, помогал… Взять хотя бы Джонни, да и для меня самого он столько сделал. И вот его не будет — такая потеря…
Для чего мне теперь жить, спрашивал я себя. Что у меня осталось? Отношения с Рэйчел далеко не блестящи. Правда, я люблю сына, но вижу его очень редко. Да, работа для меня важна, однако не до такой степени. Я бы даже сказал, что чувство горечи от потери этого голоса превосходит по силе радость от общения с ним. Мне было больно.
Боль потери… нет боли сильнее. Вскоре мой друг перестанет говорить со мной. Этот день вот-вот наступит, и это так же точно, как то, что СССР готовит к запуску спутник-перехватчик. Мировая тирания обнаружила врага и принимает меры. Огромная слепая машина приводится в действие.
Уничтожив внеземной спутник, понял я со всей определенностью, они затем уничтожат и меня. Что толку в том, что я уберегся от последствий рекламы обуви? Отныне не будет ни помощи, ни новых знаний, ни ясновидения, ни инструкций, ни направляющих указаний — ничего. Всему конец. И это касается не только меня — любого человека, желающего жить в справедливом мире, стремящегося к свободе. Тех, кто слышал голос ИИ, и тех, кто его не слышал. Нас ждет общая судьба. Наш единственный друг со дня на день будет уничтожен, как будто его и не существовало.
Я ехал по шоссе и физически ощущал деградацию вселенной — ее ждали холод, разложение, а в конечном счете — полное забвение.
А ведь я мог внести во вселенную больше порядка. С помощью ВАЛИСа я встретил славную девушку — с привлекательной внешностью, незаурядным умом… и очень малым сроком оставшейся жизни. И встретились мы как раз вовремя, чтобы вместе обратиться в ничто, в дым. Планы, надежды, мечты — все обратится в дым. К черту, в отчаянии думал я, лучше бы все это не начиналось. Лучше было не знать, что нам могут помочь, что существует надежда, лучше было не рисовать себе картины счастливой жизни.
Борясь с тиранией, следует быть готовым, что она ответит ударом на удар. Иначе и быть не может. Как я мог ожидать чего-то другого, я, с моим знанием природы тирании? Отсюда ядерная боеголовка для внеземного спутника, рак — для Садассы Сильвии, а сработал бы трюк с рекламой обуви — тюрьма для меня, тюрьма или смерть.
Погруженный в подобные размышления я не понял, а если и понял — не придал значения, что грузовик, шедший перед моей машиной, сбавил ход. Включились его тормозные сигналы — я этого не заметил. Я продолжал давить на газ своего жучка-«фольксвагена» и врубился в хвост — огромный металлический бампер — грузовика.
Я ничего не услышал, ничего не почувствовал — ни толчка, ни удара. Лобовое стекло превратилось в миллион разбитых бутылочных донышек, образовав гигантскую паутину, которая меня поглотила. Я успел подумать: попал в паутину, а где паук? Кто меня съест?.. И потерял сознание.
Какая-то жидкость пролилась на шею и грудь. Моя кровь.

Глава 23

Вокруг меня царил страшный грохот. Меня везли, привязанного ремнями к каталке. Тщетно пытался я повернуть голову. Голоса, мелькание фигур… Надо мной склонилось женское лицо, и я услышал женский голос. Незнакомка светила фонариком мне в глаза и что-то требовала. Увы, я не мог исполнить ее приказаний.
— У вас есть страховка? — настойчиво вопрошал уже другой голос. — Вы в силах подписать бланк? Вот вам карандаш. Если хотите, подпишите левой рукой.
Шли бы вы к черту, подумал я.
Два усталых сотрудника дорожной полиции в коричневых мундирах стояли чуть в стороне, держа в руках дощечки с приколотыми листами бумаги для записи. Инвалидные кресла, юные медсестры в коротких юбках, распятие на стене.
Полицейский подошел ближе.
— Не позволяйте страховой компании отдавать автомобиль в ремонт — из двигателя течет масло. Блок цилиндров треснул.
— Хорошо, — из последних сил прошептал я.
Я ничего не чувствовал, ни о чем не думал.
— Придется привлечь вас к ответственности, господин Брейди, — сказал полицейский. — За несоблюдение дистанции и превышение дозволенной скорости я изымаю ваше водительское удостоверение. Поскольку вас везут в операционную, я верну права в камеру хранения личных вещей вашей больницы. Так же мы поступим с прочими вашими вещами: бумажником, ключами, деньгами.
— Благодарю, — сказал я.
Полицейский исчез. Я лежал один, предаваясь размышлениям. Черт побери! Почему они не позвонили Рейчел? Они должны сообщить ей о происшедшем. Надо напомнить им. В какую больницу меня везут? Где все это со мной произошло? Я как раз пересек границу округа Орандж; я так и не добрался до Пласентии, до дома… Ну довольно. Последую совету полицейского. Не позволю ремонтировать машину. Пусть ее сдадут в утиль. Какая разница, сколько я за нее получу. Что мне до этого? Мне вообще все безразлично.
Две медсестры быстро повезли меня на каталке. Остановка у лифта. Они стоят рядом, улыбаются. Я неподвижно глядел перед собой. Надо мной висел сосуд, соединенный с капельницей. На ярлыке я прочел: «Глюкоза, 5 %».
Необычайно яркий белый свет ослепил меня. Операционная. Рот и нос закрыли маской. Мужские голоса — о чем-то совещаются. В руку вошла игла. Боль. Я впервые что-то почувствовал.
Яркий белый свет внезапно сменился полной темнотой — как в угольном подвале.
Я плыл через пустыню; красная и коричневая, она простиралась далеко внизу. Вдали виднелись плоские холмы. Я висел в огромном пустом пространстве, невесомый и беспомощный.
Чье-то присутствие — далеко, за холмами, и вместе с тем рядом. Невидимое присутствие, излучающее любовь. ВАЛИС. Я узнал его, почувствовал — сострадание, понимание, желание помочь.
Мы не обменивались словами. Я не услышал ни голоса, ни звука — только тихий рокот. Обычный звук для бескрайних открытых пространств на земле, пустынь, степей. Ветер и вода… на этот раз они казались одушевленными, живыми — они исходили от ВАЛИСа. Это его послание, доброе и теплое послание, пришедшее из-за оживших холмов.
ВАЛИС неслышно спросил, уж не думаю ли я, что он обо мне забыл.
— А что, если они собьют спутник? — спросил я.
— Не важно. Спутник — просто крошечная точка на небе. А за ним — свет, и только. Пелена света, а вовсе не небо.
— Я умер?
Нет ответа.
— Все-таки я пришел сюда. Знакомое место — ведь я уже побывал здесь, правда?
— Ты здесь родился. А теперь вернулся.
— Это мой дом.
— А я — твой отец, — отозвался ВАЛИС.
— Где ты?
— Над звездами.
— Так я пришел оттуда? Из-за звезд?
— Это так. И ты приходил оттуда много раз.
— Так это был я? Я действовал после получения той рекламы обуви?
— Да, это был тот ты, который помнил, осознавал, кто ты есть на самом деле.
— И кто же я на самом деле?
— Ты — любой человек.
— Любой? — Я был поражен.
Нет ответа — только волны любви.
— Что мне предстоит делать?
— Ты просил, чтобы тебя искалечили, — сказал ВАЛИС. — А потом вылечили. Сейчас твоя просьба выполняется. Ты станешь другим.
— И продолжу свое дело?
Тепло его любви окутало меня подобно невидимому облаку света. Он ответил:
— И продолжишь свое дело. Ничто не потеряно. Есть только ты и я, мы здесь вместе навеки — и больше ничего не существует.
Меня озарило: ВАЛИС и я никогда не расставались — он просто временами умолкал.
Навалилась усталость. Я летел низко над холмами и захотел отдохнуть. Присутствие ВАЛИСа ощущалось все слабее — он как бы удалялся. Однако не совсем — так бывает с фонарем, когда фитиль прикрутят, но не погасят. Подобно ребенку, я считал: если я этого не вижу, стало быть это и не существует. Так для малыша перестают существовать родители, стоит им выйти из комнаты. Потом дитя подрастает и начинает иначе воспринимать мир: они есть, его родители, они где-то там, и не важно, видит ли он их, слышит ли их голоса, может ли потрогать. Это один из первых уроков жизни. Но иногда этот урок плохо усваивается.
Итак, я знаю, кто такой ВАЛИС. Мой отец, мой истинный отец. Я вновь и вновь покидаю свой род и прихожу в этот мир, потом ухожу и опять возвращаюсь, ибо у меня есть некая далекая невидимая цель, пока мною не вполне осознанная. Такой целью может быть поиск. Я сделал к ней первый шажок. А свержение тирании Ферриса Фримонта — не что иное, как остановка на пути. Не цель еще, а поворотный пункт, миновав который, следует идти дальше. Уже изменившимся — усилиями моего отца, а вовсе не тем, что я совершил. Ибо — как я понял — все это делает сам ВАЛИС, да не оставят его силы, используя меня в качестве инструмента.
Мы — словно перчатки, которые наш отец надевает, дабы достичь своих целей. И это истинное счастье — когда ты чувствуешь себя полезным. Ты — часть чего-то большего, его продолжение, простирающееся во времени и пространстве и служащее для изменения мира. Участвовать в этом изменении — вот величайшая радость.
— Я смогу давать тебе указания и без спутника, — сообщил мне ВАЛИС. — Спутник уже выполнил свое предназначение: открыл твой разум и разум других. И разумы эти теперь никогда не закроются. Установленный контакт сохранится.
Мне стало ясно — я подключен. Навсегда.
— Ты все запомнил, — передавал ВАЛИС. — И запомнил навсегда. Отбрось печаль.
— Спасибо, — сказал я.
Красноватые холмы вдали и голая равнина подо мной расплылись и исчезли. Медленно стих звук ветра.
ВАЛИС отвернулся и скрылся из виду, следуя своим путем. Но теперь, вопреки обыкновению, я не испытал чувства потери.
Дитя Земли и звездное небо. Старинный обряд. Посвящение в древнюю тайну. Надо мной свершился орфический ритуал — из темных подземных пещер я воспаряю в залитый светом дворец и вижу золотую табличку, напоминающую мне о моей природе и моем прошлом: полете через космос от далекой звезды Альбемут, прибытии в этот мир, чтобы раствориться в нем, укрыться от кротоподобного врага. Однако враг настигает. Он отравляет посаженный нами сад — своим присутствием, своими экскрементами. Мы зарываемся в ил, мы становимся полуслепыми, мы забываем все. Но вот приходит напоминание, его источник — голос с неба, помещенный на орбиту давным-давно — на случай бедствия, резкого изменения в течении событий, излома. Такой излом произошел; тут же автоматически включился голос и рассказал нам то, чего мы уже не помнили.
Если русские действительно сфотографировали спутник внеземного происхождения, вторгшийся в околоземное пространство, то знают, что он стар и поверхность его изрыта неровностями. Я был там тысячи лет назад. Возможно, помнили и остальные… пока кротоподобный недруг не замкнул их разум и они не забыли. Их заставили забыть: изувеченная природа, отравленный воздух лишили их чувств и мыслей, вернули их в прежнее состояние.
Повторяющиеся циклы, думал я: просыпаешься на время, затем вновь впадаешь в сон. Я спал, подобно другим, затем пробудился — вернее, меня намеренно вывели из состояния сна. Ко мне воззвал голос друга, я услышал и узнал этот голос. Он всегда пытался пробудить нас, спящих. И может быть, когда-нибудь мы все проснемся. И снова соединимся с расой, давшей нам жизнь, расой, обитающей за далекими звездами — как будто мы никогда не расставались.
Альбемут. Наш первый дом. Все мы — странники, бродяги, изгнанники, знаем мы это или нет. Большинство из нас хотело бы забыть. Слишком больно помнить о истинном своем месте здесь, о том, кто мы на самом деле. Мы предпочли превратить этот мир в свой дом и никогда не вспоминать о прошлом. Так легче.
Простота жизни в неведении. Легкий путь. Но сколь трагична развязка: лишенные памяти, мы становимся жертвой врага. Ведь мы и его забыли, и он застал нас врасплох. Такую цену мы заплатили. И продолжаем платить.

Глава 24

Я пришел в себя в послеоперационной палате. Медсестра держала меня за руку и измеряла пульс. Грудь болела, я с трудом дышал через кислородную маску. Страшно хотелось есть.
— О! — радостно воскликнула сестра. — Наш автомобильчик попал в небольшую аварию.
— Что со мной? — выдавил я из себя.
— Доктор Уинтауб расскажет вам, как прошла операция. Но сначала вас переведут в обычную палату.
— Вы сообщили моей…
— Ваша жена едет сюда.
— В каком я городе?
— Это Дауни.
— Так далеко от дома, — сказал я.

Через полчаса меня перевели наверх, в палату на двоих. Пришел доктор Уинтауб.
— Как вы себя чувствуете? — спросил он, беря меня за руку и щупая пульс.
— Голова раскалывается, — сказал я.
Не помню, чтобы у меня когда-либо прежде так сильно болела голова. Разве в ту ночь, когда ВАЛИС сообщил мне о врожденном дефекте у Джонни. И похоже, вновь стало хуже со зрением, как и в тот раз.
— Вам здорово досталось. — Доктор откинул одеяло и осмотрел повязки. — Сломанное ребро пробило легкое, поэтому нам пришлось вскрыть грудную клетку. Придется вам полежать. К тому же ударом рулевого колеса вам размозжило голову… — Внезапно он умолк.
— Что там? — спросил я, испугавшись, что доктор что-то еще обнаружил.
— Сейчас вернусь, мистер Брейди.
Доктор Уинтауб вышел из палаты, оставив меня в недоумении. Вскоре он вернулся с двумя санитарами.
— Снимите-ка повязку, — приказал доктор. — И уберите шины. Я хочу осмотреть рану.
Точными мягкими движениями санитары принялись разматывать бинты. Доктор внимательно наблюдал за ними. Я не чувствовал ни боли, ни какого-либо неудобства, только по-прежнему раскалывалась голова — как при мигрени. В правом глазу вспыхивал яркий розовый свет — загоралась и гасла какая-то решетка. Размытые цветные пятна медленно плыли слева направо.
— Готово. — Санитары отошли, уступая место доктору.
Я почувствовал, как его ловкие пальцы коснулись моей груди.
— Я оперировал два часа назад… — пробормотал он. Потом взглянул на часы. — Два часа и десять минут.
— Вы не посмотрите мои глаза? — попросил я. — У меня болят глаза.
Доктор посветил фонариком в мои глаза.
— Следите за светом… Зрачок отслеживает свет нормально. — Он переключил свое внимание на грудную клетку и обратился к санитарам: — Отвезите его в рентгеновский кабинет и сделайте снимки грудной клетки во всех проекциях.
— А его можно двигать, доктор? — усомнился один из санитаров.
— Будьте предельно осторожны, — сказал Уинтауб.
Меня перевезли в рентгеновский кабинет, сделали несколько снимков и вернули в палату. В ожидании снимков мне удалось приподняться и увидеть собственную грудь.
Ее пересекала четкая розовая линия. Разрез совершенно затянулся.
Не мудрено, что доктор Уинтауб захотел незамедлительно сделать снимки — чтобы узнать, как обстоит дело с внутренними повреждениями, не зажили ли они столь же стремительно.
Вскоре в палату в сопровождении медсестер вошли два незнакомых врача и принялись меня тщательно осматривать, используя какие-то приборы. Я лежал молча, глядя в потолок. Головная боль начала стихать, зрение становилось четче — остались лишь розовые световые круги. Судя по тому участку грудной клетки, который я смог разглядеть в рентгеновском кабинете, а также зная, что означают розовые круги перед глазами, я понял, что мною занялся ВАЛИС — так же как в свое время он занимался моим Джонни. Он все устроил наиболее экономичным способом: обычная хирургическая операция, а затем — под воздействием излучения со спутника — невероятно быстрое излечение. Похоже, в больнице мне уже делать нечего.
Однако врачей убедить непросто. Они никогда не сталкивались с чем-либо подобным.
— Скоро я смогу выйти отсюда? — спросил я Уинтауба, когда вечером он вновь появился в моей палате. Я сидел в постели и уплетал ужин. Чувствовал я себя превосходно, и от доктора это не укрылось.
— В этой клинике мы обучаем студентов, — заметил он.
— И вы хотите показать меня им, — понял я.
— Именно.
— Легкое зажило само собой?
— Совершенно зажило, насколько мы в состоянии судить. Но нам необходимо понаблюдать за вами — излечение может оказаться поверхностным.
— Моей жене звонили? — спросил я.
— Она на пути сюда. Я сообщил ей, что операция прошла успешно. Скажите, мистер Брейди, вам когда-либо ранее делали операцию?
— Да, — подтвердил я.
— Не заметили ли врачи, что ваши ткани очень быстро восстанавливаются после операционного вмешательства?
Я молчал.
— Вы можете как-нибудь это объяснить? — настаивал доктор.
— Выделение гормонов, — предположил я.
— Исключено.
— Мне бы хотелось уехать домой. Завтра, вместе с женой.
— Об этом не может быть и речи, мистер Брейди. После подобной операции…
— Я подпишу отказ от медицинской помощи, — заявил я. — Дайте мне бланк.
— Ничего не выйдет, мистер Брейди. Тут я вам не помощник. Мы намерены продолжать наблюдение до тех пор, пока не выясним, что произошло в вашем организме после операции. Когда вы поступили к нам, одно ваше легкое было практически…
— Велите принести мне мои вещи! — перебил его я.
— Нет.
Доктор Уинтауб вышел из палаты, и дверь за ним затворилась.

Я встал с постели и обшарил шкаф. Никакой одежды, кроме больничного халата. Придется уходить в халате, ничего не поделаешь. Ни доктор Уинтауб, ни больничное начальство не могли удержать меня — я был совершенно здоров.
Я ощущал это всем организмом и сознавал рассудком, как в свое время осознал, что у Джонни врожденный дефект. Передо мной стояла единственная проблема — попасть домой.
Покинув палату, я пошел по коридору, заглядывая в открытые двери справа и слева, и наконец увидел палату, в которой не было ни души. Видимо, все пациенты вышли размяться после ужина. Я вошел в палату и открыл платяной шкаф. Там обнаружились пара отороченных мехом тапочек, яркое ситцевое платье с глубоким вырезом на спине и шляпка нежно-голубого цвета. Тем лучше, подумал я. Ведь они будут искать мужчину. На мое счастье, владелица этих вещей была, как видно, внушительных размеров. Мне оказалось впору все. Прихватив темные очки, оказавшиеся в ящике, я снова вышел в коридор.
Никто не остановил меня, пока я шел к лестнице. Быстро спустившись, я вышел на стоянку. Оставалось только сесть на скамейку и ждать, когда появится «маверик» Рэйчел.
Так я и сделал. Нашел скамейку, сел и принялся ждать.
Через какое-то время (не могу сказать точнее, ибо часов у меня не было — то ли они пропали во время аварии, то ли остались в больничном сейфе) зеленый «маверик» въехал на стоянку. Из машины показались Рэйчел и Джонни, взволнованные, наспех одетые, взъерошенные.
Когда Рэйчел поравнялась с моей скамейкой, я поднялся и сказал:
— Уезжаем отсюда.
Она остановилась как вкопанная и в изумлении уставилась на меня.
— Я бы тебя никогда не узнала.
— Меня не хотели отпускать.
Я направился к машине, сделав Рэйчел знак следовать за мной.
— А тебе можно уйти из больницы? Ты уже оправился? Ведь доктор сказал, что операция была сложная, вскрывали грудную клетку…
— Со мной все в порядке. Обо мне позаботился спутник.
— Так это все спутник, все, что с тобой было…
— Да, — ответил я, садясь в машину.
— И впрямь ты выглядишь вполне здоровым… Но в этом платье…
— Завтра заберешь мои вещи. — Я захлопнул дверцу. — Джонни, привет! Узнаешь папу?
Сын смотрел на меня с подозрением.
— Спутник мог бы снабдить тебя платьем поприличней, — заметила Рэйчел.
— Полагаю, ему не до того. Мне пришлось добывать одежду самостоятельно.
— Тебе стоило подождать, пока он что-нибудь придумает, — сказала Рэйчел. Выруливая со стоянки, она бросила на меня быстрый взгляд. — Я рада, что ты в порядке.
Пока мы выезжали на шоссе, я погрузился в размышления. Конечно же, ВАЛИС передавал мне инструкции, когда я лежал под наркозом. Может, он и аварию устроил специально с этой целью? Нет, нет. ВАЛИС излечил меня, чтобы иметь возможность действовать моими руками. Он просто воспользовался несчастным случаем и извлек из него пользу. Какой потрясающий разговор у нас получился! Такого еще не было, а может, и не будет никогда. Я получил безграничные знания. И мы пережили безграничную радость — ВАЛИС и я, отец и сын. Мы вновь обрели друг друга — после тысячи лет разлуки.
Но была не только радость. Я понял: нам не удастся свергнуть Фримонта. Кое-что, конечно, можно сделать, воспользовавшись тем, что я работаю в «Новой музыке». Мы могли бы распространить среди населения информацию, действующую на подсознательном уровне и скрытую в звуковой дорожке при записи подпевок, аккомпанемента и шумовых эффектов — наша аппаратура это позволяет. Пока полиция поймет что-либо, мы передадим в эфир все, что нам известно, мне и Садассе, и об этом узнают сотни, тысячи, миллионы американцев. Но Феррис Фримонт не утратит власти. Полиция нас уничтожит, сфабрикует документы, опровергающие нашу версию. Мы уйдем в небытие, а режим сохранится.
И все же я не сомневался: игра стоит свеч — ведь это затеял ВАЛИС, а ВАЛИС не ошибается. Он не свел бы нас с Садассой, не помогал бы мне, не наполнил бы меня знанием, если бы все это было лишено смысла. Мы не добьемся окончательной победы, но и частичный успех пойдет на пользу дела. Начнется процесс, который рано или поздно доведут до конца другие — их будет больше, они будут сильнее.
ВАЛИС не распоряжался целиком и полностью Землей. Здесь властвовал его враг и соперник, Князь этого мира. Влияние ВАЛИСа на Земле было очень ограниченным, он общался лишь с горсткой людей, да и то не открыто, а тайно — во сне или во время операции. Его победа придет не сейчас, позже. Еще не конец света. Ведь конец света всегда приближается, но никогда не приходит. Он воздействует на нашу жизнь именно тем, что всегда близко — но не здесь и сейчас.
Что ж, подумал я, мы будем делать то, что в наших силах. И пребывать в уверенности, что поступаем правильно.
Я обратился к Рэйчел:
— Я встретился с этой девушкой. Мы будем работать вместе. Тебе это может не понравиться — да и кому бы понравилось, однако так надо.
Рэйчел спросила, не отрывая глаз от дороги:
— Это сказал тебе ВАЛИС?
— Да.
— Поступай как должен, — сказала она тихо, напряженным голосом.
— Я так и сделаю, — ответил я.

Глава 25

До сих пор я еще не говорил с Садассой Сильвией о ее матери, якобы ничего не зная. Таким образом, первым делом мне следовало поговорить с ней о миссис Арампров и дать возможность откровенно рассказать то, что мне уже сообщил ВАЛИС. В противном случае мы просто не смогли бы работать вместе.
Я решил, что лучше всего выбрать для такого разговора какой-нибудь тихий уютный ресторан. Там нас не смогут подслушать с помощью «жучков». Итак, я позвонил Садассе с работы и пригласил поужинать со мной.
— Мне не приходилось бывать в «Дель Рейсе», — сказала она. — Но я слышала об этом местечке. У них кухня напоминает рестораны Сан-Франциско. Я свободна в четверг.
В четверг вечером я заехал за Садассой домой, и вскоре мы уже сидели в уединенном кабинетике главного зала «Дель Рейса».
— Так что вы хотели мне сказать? — спросила она, когда мы приступили к салату.
— Я знаю о вашей матери, — ответил я. — И о Феррисе Фримонте.
— Что вы имеете в виду?
Я заговорил тихо, соблюдая осторожность.
— Мне известно, что ваша мать была активисткой коммунистической партии.
Даже сквозь толстые очки было видно, как расширились глаза Садассы. Она прекратила есть и устремила на меня пронзительный взгляд.
— Кроме того, мне известно, — продолжал я ровным тоном, — что она завербовала Ферриса Фримонта, когда ему еще не было двадцати. Знаю я также и то, что она готовила его как тайного агента, который должен был заняться политической деятельностью, не открывая своих истинных взглядов и партийной принадлежности.
По-прежнему не сводя с меня глаз, Садасса сказала:
— Вы сумасшедший.
— Ваша мать умерла, — продолжал я, — и партия — то есть Феррис Фримонт — думает, что эту тайну она унесла с собой. Однако в детстве вы видели Фримонта с вашей матерью и подслушали их разговоры. Если не считать высших партийных руководителей, вы — единственный человек, которому ведома эта тайна. Вот почему правительство попыталось убить вас с помощью рака. Они узнали, что вы живы, хотя и сменили имя, и что вам все известно. По крайней мере у них есть такое подозрение. А это значит, что вас должны ликвидировать.
Садасса застыла с поднятой вилкой, молча глядя на меня.
— Предполагается, что мы будем работать вместе, — продолжал говорить я. — Необходимые сведения будут записаны на долгоиграющем диске таким образом, что при многократном воспроизведении слушатели смогут подсознательно воспринимать их суть. Техника записи позволяет… да это и делается все время. Правда, информация для подсознательного восприятия должна быть очень проста. «Феррис Фримонт — красный». И все. Одно слово на одной дорожке, второе — на следующей, и так до восьми, не больше. При воспроизведении слова помещаются рядом. Я прослежу, чтобы эти записи наводнили страну. Мы выпустим огромный тираж и сразу выбросим его на рынок — ведь как только люди начнут воспринимать и расшифровывать полученную информацию, власти вмешаются и уничтожат все…
Садасса наконец обрела голос:
— Моя мать не умерла. Она живет в Санта-Ане и много работает в церковной общине. В ваших словах нет ни грамма правды. Никогда не слышала подобной чепухи!
Она встала, положила на стол вилку; в ее глазах застыли слезы.
— Я ухожу домой. Вы не в своем уме. Я слышала о том, что с вами произошло на шоссе — видимо, вы совсем свихнулись после аварии. Всего хорошего.
Она быстро вышла, не оглянувшись.
Я молча остался сидеть за столом.
Вдруг Садасса вернулась, наклонилась к моему уху и заговорила тихо и неприязненно:
— Моя мать — республиканка с головы до ног и была таковой всю свою жизнь. Она никогда не имела ничего общего с левыми, а особенно — с коммунистами. Она никогда не встречалась с Феррисом Фримонтом, хотя присутствовала на митинге в Анахайме, где он выступал с речью — ближе она никогда к нему не подходила. Моя мать — самая обыкновенная женщина, несущая бремя фамилии Арампров, хотя это слово ровно ничего не значит. Из-за этой фамилии полиция неоднократно проверяла ее. Может быть, вы хотите с ней встретиться? — В голосе Садассы слышались злые нотки. — Я вас познакомлю, и вы сами ее спросите. Из-за таких слов, безумных слов, люди попадают в… Да что там говорить!
Садасса решительными шагами вышла из кабинета.
Я ничего не понимал. Или она лжет мне?
Я кое-как покончил с ужином, сохраняя надежду, что Садасса еще вернется, сядет напротив и возьмет обратно свои слова. Но она не вернулась. Я расплатился, сел в свой «маверик» и медленно поехал к дому.

Едва я появился на пороге, Рэйчел сообщила с раздражением в голосе:
— Звонила твоя девица.
— И что она сказала? — спросил я.
— Она в баре «Ла Пас» в Фуллертоне. Просила передать, что пешком добралась туда от «Дель Рейса», на такси у нее нет денег. Она хочет, чтобы ты поехал в Фуллертон и отвез ее домой.
— Ладно.
— Ты полагаешь, что вы с ней сможете свергнуть Ферриса Фримонта? — спросила Рэйчел, не скрывая сарказма. — Вы двое и ВАЛИС?
Помедлив у двери, я ответил ей:
— Я так не думаю. Это удалось бы, имей мы дело с другим тираном в другом параллельном мире — не таком страшном. В нашем мире нашего деспота нам не свергнуть.
— Хотела бы я оказаться в том параллельном мире.
— Я тоже.
Я вернулся в машину и поехал в Фуллертон к бару «Ла Пас».
Бар был погружен во тьму, и войдя, я с трудом мог хоть что-то различить. Наконец я узнал хрупкую фигуру. Садасса сидела в одиночестве за небольшим столиком в глубине зала. Перед ней лежала сумочка и стояли пустой стакан и блюдце с кукурузными чипсами.
Я сел рядом.
— Извините меня за те слова.
— Не беспокойтесь. Вы не могли поступить иначе, а я просто не знала, как мне реагировать, и ушла. В ресторане было слишком много народу. К тому же в тот момент у меня не было указаний, что следует отвечать. Все произошло неожиданно.
— Так это правда? То, что я сказал о вашей матери?
— В основном. Теперь я получила указания и могу говорить. Вы должны набраться терпения и выслушать меня до конца.
— Хорошо, — сказал я.
— Сведения, которые вы мне сообщили, свидетельствуют о том, что вы — член нашей организации, новый ее член. Эти сведения — только первый шаг в осознании ситуации. Мне предстоит ввести вас в организацию путем…
— Что это за организация?
— Арампров, — ответила Садасса.
— Так Арампров существует?
— Конечно, существует. Стал бы Феррис Фримонт тратить половину своего времени на попытки уничтожить воображаемую группу людей!.. Арампров объединяет сотни, а возможно, и тысячи людей здесь и в Советском Союзе. Точное число членов мне не известно. Спутник связывается с каждым непосредственно, поэтому только он знает всех нас, знает, сколько членов в Арампрове, где они находятся и что должны делать.
— Что же такое Арампров? — спросил я.
— Я же только что объяснила: люди, находящиеся в контакте со спутником. Этот спутник тоже называется Арампров — от него мы и получили свое название. Теперь и вы член Арампрова — так решил спутник. Все новые члены появляются по его инициативе, он сам их выбирает, по своей воле. Все мы подвержены воздействию разумной энергии, излучаемой спутником, а сам он получает приказы и руководящие указания с планет системы Альбемут.
Альбемут — истинное название звезды, которую мы привыкли называть Фомальгаут. Мы родом как раз оттуда. Разум, управляющий спутником, намного превосходит наш. Он принадлежит существам, господствующим на планетах Альбемута, в то время как наша раса стоит на менее развитой ступени. Десятки тысяч лет тому назад мы получили свободу и прилетели на Землю, чтобы колонизировать ее. Когда же мы столкнулись с непреодолимыми трудностями, на помощь нам был послан спутник, осуществляющий связь с родной звездной системой.
— Все это мне уже известно, — перебил ее я.
Садасса продолжала:
— Не все. Одно вам определенно неизвестно: с планет Альбемута на спутник, а со спутника на Землю осуществляется переброска плазматической живой высокоразвитой ткани. Иначе говоря, на Землю вторглись пришельцы. Вот что происходит на самом деле. Эти функции спутник выполнял и раньше, точнее — две тысячи лет назад. Однако тогда передача закончилась неудачей. Приемные устройства были уничтожены, а переброшенные живые существа рассеялись в атмосфере, унося с собой энергию приемников. Такое существо, посланное на Землю в форме сгустка энергии, вторглось в ваш организм, чтобы управлять вами, контролировать все ваши действия. Все мы, члены организации, являемся по сути приемниками этих плазматических форм, присланных с родных планет; мы — нечто вроде коллективного разума. Пересылка новых форм осуществляется сейчас в очень ограниченных масштабах и только для того, чтобы нам помочь. Потребовался тщательный анализ, чтобы именно вас выбрали в качестве приемника. Так же было и со мной. Иначе наша миссия не увенчалась бы успехом. Нам и сейчас успех не гарантирован.
— Успех в чем?
— В свержении Ферриса Фримонта.
— Так это главная цель?
— Да. — Она кивнула. — Здесь, в границах этой планеты — главная. Вы теперь стали некоей составной сущностью — частично человеком, а частично… впрочем, у них нет для этого названия. Энергетические структуры сливаются, разделяются, меняют форму, образуют различные композиции, которые населяют атмосферы планет Альбемута. Это, в сущности, высокоорганизованные атмосферные духи, которые некогда имели материальные тела. Они очень стары, вот почему вам показалось, будто некий старец поселился в вашем мозгу и наполнил его древними воспоминаниями. ВАЛИС дал нам…
— Это слово придумал я, — перебил я Садассу.
— Это слово вам подсказали, внедрили в ваш разум. Мы все так его называем. Конечно же, это не имя — просто ярлык, название, получившееся в результате анализа его свойств. ВАЛИС дает нам возможность самим строить различные теории относительно него, чтобы уменьшить испытываемый нами шок. Мало-помалу, когда мы оказываемся готовыми для восприятия истинного положения вещей, эта истина нам открывается. Согласитесь, Ник, очень нелегко обнаружить вдруг, что Земля стала жертвой вторжения. На память приходят жуткие сцены с гигантскими насекомыми, которые высадились в Сан-Франциско и прыгают через мост «Золотые Ворота». На самом деле все не так. Вторжение произошло для нашего же блага. Оно выборочно, взвешенно, разумно. Его единственный противник является одновременно и нашим противником.
— А после уничтожения Фримонта они покинут Землю? — спросил я.
— Да. Они уже не раз появлялись здесь в прошлом, помогали землянам, дарили новые знания — в частности, медицинские — и исчезали. Это наши защитники, Ник. Они приходят, когда нам нужна помощь, а потом уходят.
— Да, это согласуется с тем, что я знаю. — Я дрожал как в лихорадке. — Вы не против, если я закажу что-нибудь выпить?
— Конечно. Если у вас хватит денег, закажите и мне. «Маргариту».
Я подозвал официантку и заказал две порции «Маргариты».
— Что ж, — сказал я, взяв в руки ледяной стакан, — моя задача становится легче. Мне не придется вас убеждать.
— Я уже все написала, — сказала Садасса.
— Что написали? — спросил я и тут же сообразил: речь шла об информации для внедрения в подсознание слушателей. — Уже? Можно взглянуть?
— У меня нет с собой. Я вам все дам в ближайшие дни. Записывать нужно на диск, у которого хорошие шансы на успех. Лучше всего, чтобы исполнял самый популярный певец; нужен настоящий хит. Этот план разрабатывался многие годы, Ник. Лет десять—двенадцать. Нам нельзя ошибиться.
— Что собой представляет материал?
— Увидите, когда придет время. — Она улыбнулась. — При обычном чтении текст ничего не значит.
— Но вы знаете, что в нем заключено?
— Нет, — ответила Садасса. — Всего не знаю. Песенка про молодого парня, завзятого бабника. Зовут его Феликс. Там, к примеру, есть такие строки:

Феликс очень любит баб,
Он по этой части слаб.

Отсюда вычленяется отрывок «Феликс очень любит», причем, если вслушаться, Феликс звучит почти как Феррис.
Далее в песне есть малоприличные слова: «Кому верх, кому низ, мой в восторге организм». Сочетание «кому низ» и «мой» образует слово «коммунизм». При записи наложение голосов солиста и подпевки даст многократное повторение: Феррис очень любит коммунизм. Ну и так далее. Это только часть, я многого не поняла.
— Вот это да! — Я похолодел. Мне уже стало ясно, как наложением записи можно добиться потрясающего эффекта.
— Но этот диск, который будет записан и выпущен вашей студией, содержит не всю информацию. В производстве находится еще один диск — не знаю, кто и где его готовит, но ВАЛИС обеспечит одновременный выпуск обеих пластинок. Совмещение в мозгу слушателей информации с этих дисков и должно дать желаемый эффект. Скажем, песня второго диска будет начинаться словами «С тысяча девятьсот сорок первого года», а это как раз год, когда Фримонт вступил в коммунистическую партию. Сама по себе цифра ничего не говорит, но если диск-жокеи будут одну за другой проигрывать эти пластинки, то мало-помалу слушатели соединят куски воедино и составят общую картину. При частом повторении в эфире закон случайных чисел сделает такое восприятие неизбежным.
— Кончится тем, что люди будут ходить по улицам и напевать:

«С тысяча девятьсот сорок первого года
Феррис очень любит коммунизм».

Так?
— Что-то в этом роде.
— Скажите, Садасса, ведь Феррис Фримонт знает о спутнике? — спросил я.
— Враг догадался. В течение долгого времени они не прекращали поисков, и вот Георгий Мояшка его обнаружил. Тот спутник, который Мояшка теперь запускает, без сомнения, несет на борту оружие. Он как бы случайно взорвется и уничтожит спутник ВАЛИСа.
— А можно ли предположить, что с Альбемута пошлют другой спутник?
Садасса помолчала. Потом ответила:
— Пройдут тысячи лет.
Я замер, не сводя с нее глаз.
— И ни одного спутника в пути?
— К Земле летит спутник. Он будет здесь через многие годы после того, как все ныне живущие на этой планете люди окажутся в могиле. Ведь нынешний спутник находится в нашем небе со времен Древнего Египта, со времен Моисея. Вы помните неопалимую купину?
Я кивнул. Пришло на память ощущение световых кругов перед глазами, застилающих все вокруг, — своего рода негасимое пламя. Долгое время нам оказывали помощь в борьбе с рабством, но теперь дни спутника сочтены. Русские запустят свой — внезапно мне пришло в голову, что он уже ждет своего часа на стартовой площадке. Все готово, осталось ввести данные траектории.
— Старт назначен на конец недели, — сказала Садасса, как бы читая мои мысли. — И спутник погибнет. Помощь прекратится.
— Как вы можете говорить об этом с таким спокойствием? — спросил я.
— Я всегда спокойна, — ответила Садасса. — Мне пришлось научиться сохранять спокойствие. Нам уже несколько месяцев известно, какая судьба уготована спутнику. Всю необходимую информацию мы получили. Этих сведений должно хватить. Спутник существовал до тех пор, пока не выполнил работу, которая от него требовалась. На Землю послано достаточно плазматических форм, чтобы…
— Я не верю, что мы справимся с поставленной задачей, — прервал ее я.
— Но диск мы выпустим.
— Выпустим, — подтвердил я. — Можем начать хоть завтра. Даже сегодня, если хотите. У меня есть кое-какие мысли насчет того, кто мог бы это записать. Мы как раз планировали выпуск новых дисков и обсуждали рекламную кампанию.
— Отлично, — сказала Садасса.
— Зачем спутнику понадобилось говорить в древние времена именно с евреями?
— Евреи были пастухами, жили под звездами, а не так, как сейчас: в каменных городских домах. Тогда было два еврейских царства — Израиль и Иудея. ВАЛИС говорил с жителями Иудеи, землепашцами и скотоводами. Вы заметили, что ИИ-оператора слышно лучше, когда ветер дует со стороны пустыни?
— Да, мне это показалось удивительным, — ответил я.
— Мы воспринимаем парарадиосигналы, как бы оболочку направленного радиоизлучения. Если послание декодировать, то окажется, что оно ничего не означает. Поэтому доктор Мояшка так и не сумел расшифровать команды, поступающие со спутника на Землю: сам радиосигнал заключает в себе лишь часть полной информации. Яркие световые круги, которые возникали перед вашими глазами при передаче плазматического существа по лучу, вызываются не радиосигналом, а излучением. Причем здесь, на Земле, этот вид излучения не известен. Его может обнаружить только тот, кто служит приемником плазматической формы и только по возникновению световых кругов перед глазами. У других живых организмов изменится кровяное давление, не более того.
— Не могу поверить, что выбор древних евреев обусловлен только тем, что они жили под открытым небом, — заметил я.
— Конечно, это не единственная причина. Такой образ жизни лишь облегчал контакт. Дело в том, что отношение обитателей Древней Иудеи к тирании не отличалось от нашего отношения к Феррису Фримонту. Это была немногочисленная часть человечества, не подвергшаяся ассимиляции, не запятнанная властью и гордыней. Они всегда боролись с поработителями, стремились к независимости и свободе, к сохранению своей индивидуальности. Самая передовая, самая энергичная часть населения Земли, которая противостояла все разрушающему единообразию, насаждаемому Вавилоном, Ассирией, а пуще всего — Римом. Они для Рима в те времена были теми же, что мы для Ферриса Фримонта сейчас.
— Но вспомните, что произошло в 70 году, — сказал я, — когда они восстали против римского владычества. Резня, разрушение храма, рассеяние на вечные времена.
— И вы боитесь, что сейчас произойдет нечто подобное? — спросила Садасса.
— Боюсь, — признался я.
— Феррис Фримонт уничтожит нас независимо от того, вступим мы с ним в борьбу или нет. К концу этой недели спутник будет сбит с помощью Советского Союза. А тем временем «дановцы» пытаются определить всех людей, в которых, благодаря спутнику ВАЛИСа, живут две личности — такие как мы с вами. Вот в чем причина активности полиции.
— И многих из нас они поймали?
— Не знаю, — сказала Садасса. — Ведь мы редко общаемся друг с другом. Я только слышала, что раскрыта половина членов организации — и все они убиты. Когда нас находят, то об аресте речь не идет — нас просто убивают. Часто так, как пытались убить меня, то есть с помощью яда. В правительственных арсеналах немало сильнодействующих ядов, они не оставляют следов — ни один эксперт не установит причину смерти.
— Но вы остались живы, — заметил я.
— Враг не ожидал, что ВАЛИС меня вылечит, — ответила Садасса. — Ведь у меня был рак четвертой стадии, когда ВАЛИС вмешался и исцелил меня за один день. Исчезли все злокачественные клетки, даже в спинном мозге. Врачи не нашли и следа рака.
— Что будет с вами, когда спутник собьют?
— Не знаю, Ник, — сказала она спокойно. — Может быть, рак вернется и я погибну. А возможно, и нет — если ВАЛИС исцеляет навсегда.
«Если это не так, — подумал я, — то травмы, полученные в автокатастрофе, вернутся ко мне». Но ничего не сказал.
— Что вас больше всего пугает? — спросила Садасса.
— Гибель спутника.
— Стало быть, вы не боитесь того, что произошло с вами, со мной?
— Не боюсь. Все было так неожиданно, я ничего не понял. Но это спасло меня от полиции.
— Вы получили что-то по почте?
— Да, — ответил я.
— Власти знали о воздействии луча на кого-то в вашем районе. Возможно, полицейские криптографы послали подобные материалы всем жителям в округе. Что вы сделали с этим посланием?
— Позвонил в ДАН. Правда, позвонил не я, а… — Я замолчал, не зная, какое подобрать слово.
— Огневик, — сказала Садасса.
— Кто?
— Так я называю плазматический организм, живущий во мне. Скорее это не имя, а описание — он похож на маленькое яйцо, светящееся холодным бледным огнем вот здесь, — она коснулась ладонью лба. — Так странно ощущать его внутри себя, живого и никому не ведомого. Он спрятан во мне, в вас. Другие его не видят. Он в безопасности. — После паузы она добавила: — В относительной безопасности.
— Если меня убьют, — спросил я, — он тоже погибнет?
— Он бессмертен. — Садасса пристально посмотрела на меня. — И вы теперь бессмертны, Николас. Если огневик связан с вами, вы стали бессмертным. Когда ваше тело будет уничтожено, он покинет эту оболочку вместе с вами. Они не оставят нас. Раз уж мы дали им пристанище в себе, они возьмут нас с собой — в вечность.
— В виде награды? — спросил я.
— Да. Награды за то, что мы сделали или пытались сделать. Они ценят попытки, усилия точно так же, как те действия, которые привели к результату. Они ценят наши намерения, устремления сердец. Они прекрасно знают ограниченность наших возможностей, что вероятность провала велика. Мы можем лишь пытаться.
— По-вашему, нас ждет провал?
Садасса молча поднесла к губам свой стакан.

Глава 26

К концу недели Советский Союз заявил, что на борту спутника-перехватчика, посланного для фотографирования внеземного объекта, произошел взрыв, уничтоживший оба спутника. Причина взрыва не установлена, но предположительно она связана с неполадками в системе подачи топлива. Доктор Мояшка распорядился досконально исследовать все обстоятельства, вызвавшие катастрофу.
До своей гибели спутник успел передать на Землю только две фотографии внеземного объекта. Снимки, как ни странно, свидетельствовали о том, что корпус внеземного спутника носит на себе следы метеоритных дождей. По мнению доктора Мояшки, объект пролетел огромное расстояние в межзвездном пространстве, прежде чем достиг околоземной орбиты. Предположение, что это очень старый спутник, давно находящийся на орбите, было отвергнуто как ненаучное и противоречащее марксистско-ленинской теории.
Все, сказал я себе, посмотрев телевизионные новости, они уничтожили Бога, вернее голос Бога. Глас Божий умолк, исчез из нашего мира.
Москва, должно быть, торжествует.
Великая эпоха в истории человечества завершилась, с грустью подумал я. Никто уже не научит нас, что делать, никто не поддержит в трудную годину, не спасет, не исцелит, не поможет. В Москве и Вашингтоне говорят: «Человек стал взрослым, он не нуждается в покровительстве». Что означает по сути: «Мы избавились от покровительства и вместо него будем править сами». Правление это не облегчит наше существование: от нас будут брать, не давая взамен; требовать исполнения приказов, не уступая нашим желаниям; отнимать наши жизни, не помогая выжить. Теперь убийцы смогут править без помех. Мечтам человечества не суждено сбыться.

Ночью, когда Рэйчел, Джонни и я, а также наш кот Пинки лежали в одной большой кровати в спальне, комнату заполнил бледный белый свет.
Лежа на своем месте, я понял, что свет этот никто, кроме меня, не видит: Пинки дремал, Рэйчел спала, Джонни посапывал во сне. Не спал только я. Я видел, как свет зарождается, становится ярче, распространяется по комнате. Не исходя из определенного источника, он равномерно заполнял все пространство и придавал удивительную отчетливость предметам. «Что это?» — подумал я, и сердце сжалось от нахлынувшего страха. Как будто в комнату вошла сама Смерть.
Свет стал таким ярким, что я мог различить все мельчайшие предметы вокруг. Спящую женщину, ребенка, кота — они казались гравюрами или рисунками, бесцеремонно выставленными на обозрение. И кто-то смотрел на нас, лежащих в этом двухмерном плоском мире, кто-то, свободно перемещающийся в трехмерном пространстве, изучал нас — несчастных существ, замкнутых в плоскости. И некуда спрятаться — безжалостный свет озарял все вокруг.
Нас судят, понял я. Этот свет, явившийся внезапно, без предупреждения, вырвал нас из тьмы, и теперь судья изучает каждого из нас. Какое решение он вынесет? Мною овладело сильнейшее ощущение близкой смерти, моей собственной смерти. Представилось, что я потерял способность двигаться, одеревенел, превратился в раскрашенную куклу… Все мы — куклы для судьи, который пристально наблюдает за нами сверху и который может любого из нас — или всех разом — исторгнуть из нашего плена, если только захочет.
Я стал молча молиться. Затем стал молиться вслух. Странно, но молитвы я произносил по-латыни, хотя латыни не знаю. Я молил о пощаде. О как я хотел пощады! И я посылал молитвы снова и снова, теперь уже на самых разных языках, на бесконечном множестве языков — молил судью смилостивиться и отпустить меня на волю.
Бледный свет постепенно растаял, и я подумал, что причиной тому — гибель спутника. Спутник ушел, и пустое пространство заполнила смерть. Если жизнь уничтожена, остается нечто недвижное, инертное. Я вижу возвращение смерти.
На следующий день Рэйчел заметила, что с котом что-то неладно. Он сидел неподвижно, а один раз голова его вдруг свесилась и ткнулась в пол, как бы от крайней усталости. Я понял, что Пинки умирает. Смерть забирала не меня, а его.
Я отвез кота в ветеринарную лечебницу, и врачи пришли к выводу, что у Пинки опухоль. Его оперировали, когда я ехал домой. «Мы попробуем его спасти», — сказал мне хирург, увидев, как я расстроен. Но я знал, что это бесполезно. Смерть вступала в наш мир, и первая жертва была самой маленькой.
Через полчаса после моего возвращения позвонил ветеринар.
— Рак, — сказал он. — Поражен мочеточник и почки. Мы можем принять меры, и он протянет еще неделю, но…
— Он еще под наркозом? — спросил я.
— Да.
— Пусть не просыпается, — сказал я.
Рэйчел, стоявшая рядом, заплакала.
Мой вожатый, подумал я. Тебя больше нет. Как Чарли.
— Опухоль у него зародилась давно, — продолжал ветеринар. — Организм обезвожен, истощен и…
Его взяли вместо меня, подумал я. Вместо меня, или Джонни, или Рэйчел. Может быть, он так хотел: предложил себя взамен.
— Спасибо, — сказал я в трубку. — Я знаю, вы сделали все, что могли.
Спутник исчез из нашего мира, а с ним — и целительные лучи, лучи невидимого и неведомого солнца.
Лучше ничего не говорить Садассе, решил я. По крайней мере не нужно говорить ей, от чего умер Пинки.
Вечером, когда я чистил зубы в ванной, чья-то сильная рука легла мне на плечо и дружески сжала. Думая, что сзади стоит Рэйчел, я обернулся. Никого.
Я понял: Пинки просто потерял форму животного. Он никогда не был котом. Сверхъестественные существа маскируются, принимая вид обычных животных, чтобы жить среди нас, учить и направлять нас.
В эту ночь мне снилось, что оркестр играет симфонию Брамса, а я читаю надписи на диске. Там стояло имя: ГЕРБЕРТ.
Мой старый начальник, подумал я. Который умер несколько лет назад от сердечного приступа. Который учил меня, что значит верность долгу. Это послание от него.
Тут же возникла нотная запись скрипичной мелодии, причем линии нотного стана были словно прочерчены пятью когтями на мягкой бумаге. Автограф Пинки — в конце концов, писать он не умел. Неужели мой скончавшийся учитель возродился в Пинки? И снова учил меня, направлял, а затем снова умер? Он не мог долее оставаться со мной… и вот я получил от него последнюю весточку. Прощальное послание друга.
Упокой Господь его душу, подумал я во сне. А музыка Брамса лилась из той самой кабинки под номером три, за которой находился туалет, и там мне приходилось менять рулоны туалетной бумаги много лет тому назад. А теперь мой учитель снова рядом, и рука его крепко сжимает мое плечо. На прощание.

В «Новой музыке» начали запись нового долгоиграющего диска, того самого, в который будет введена подсознательная информация. От руководства компании я получил разрешение передать материал для записи нашей самой популярной группе «Шутники». Меня лишь беспокоило, как бы на ребят не обрушились кары, когда власти расшифруют закодированное послание. Следовало заблаговременно снять с них ответственность, как и со всех других работников «Новой музыки».
С этой целью я написал множество памятных записок, указывающих на то, что все решения, связанные с записью, принимал исключительно я, что именно я раздобыл и отредактировал текст, что сама группа не обладала достаточным авторитетом и полномочиями, чтобы хоть как-то изменить этот текст. Почти две недели у меня ушло на подготовительную работу, необходимую для безопасности исполнителей, но иначе я поступить не мог. Такое решение приняли мы с Садассой. Им грозило жестокое наказание. Я вообще меньше всего хотел вовлекать в это дело «Шутников», славных, добрых ребят, никому не желающих зла, но кто-то ведь должен был записать этот диск, причем требовался популярный исполнитель. К тому времени, когда я завершил подготовку всех оправдательных документов, включая подписанные членами группы «Шутники» письма, в которых выражался самый энергичный протест против использования предложенного текста как совершенно для группы непригодного, я наконец относительно успокоился за их будущее.
Однажды, когда я сидел в своем кабинете и прослушивал пробные записи для альбома с предполагаемым названием «Давай поиграем», из переговорного устройства раздался голос:
— Мистер Брейди, к вам молодая дама.
Решив, что речь идет о певице, которая хочет, чтобы ее прослушали, я велел секретарю впустить посетительницу.
Вошла зеленоглазая девушка с короткими черными волосами.
— Привет! — сказала она и улыбнулась.
— Привет! — ответил я, выключая запись. — Чем могу служить?
— Я — Вивиан Каплан, — представилась девушка и села напротив меня. Теперь я заметил нарукавную повязку «дановца» и узнал ее. Это о ней говорил мне мой друг Фил — она хотела, чтобы он написал заявление о моей политической благонадежности. Что ей у меня надо? На моем столе стоял портативный магнитофон «Ампекс» с записью «Давай поиграем». К счастью, он был выключен.
Вивиан Каплан уселась поудобнее, расправила юбку и достала блокнот и ручку.
— У вас есть приятельница по имени Садасса Арампров, — начала она. — Кроме того, существует преступная организация, именующая себя Арампров. И спутник внеземного происхождения, недавно взорванный Советским Союзом, тоже иногда называли «спутник Арампров». — Она взглянула на меня и что-то записала в блокнот. — Вам не кажется это совпадение удивительным, мистер Брейди?
Я молчал.
— Не хотите ли сделать добровольное заявление? — спросила Вивиан Каплан.
— Я арестован?
— Вовсе нет. Я безуспешно пыталась получить заявление о вашей политической благонадежности от ваших друзей, никто не пожелал дать мне таковое. Проводя расследование, мы заметили, что слово «Арампров» странным образом неоднократно всплывает в связи с вами…
— Оно может иметь отношение ко мне в своем единственном значении — это девичья фамилия Садассы.
— К организации Арампров или к спутнику вы отношения не имеете?
— Никакого, — ответил я.
— Как вы познакомились с Садассой Арампров?
— Я не обязан отвечать на такие вопросы, — сказал я.
— Еще как обязаны. — Вивиан Каплан достала из сумочки черную карточку. Я уставился на нее — Каплан была агентом полиции. — Мы можем говорить здесь, а можем пойти со мной — что вам больше по вкусу?
— Я требую адвоката.
— Мы еще не достигли той стадии расследования, на которой нужен адвокат. Вам не предъявлено никакого обвинения. Так что расскажите мне: как вы познакомились с Садассой Арампров?
— Она пришла сюда в поисках работы.
— Почему вы приняли ее?
— Пожалел. У нее рак.
Каплан записала мои показания.
— Вам было известно, что ее настоящая фамилия — Арампров? Сейчас она носит фамилию Сильвия.
— Она представилась как миссис Сильвия.
Это было правдой.
— Вы взяли бы эту женщину на работу, если бы знали ее настоящее имя?
— Нет, — ответил я. — Вряд ли.
— Вы поддерживаете с ней какие-либо отношения помимо служебных?
— Нет, — сказал я. — Я женат, и у меня есть сын.
— Вас видели вместе в ресторане «Дель Рейс» и в баре «Ла Пас» в Фуллертоне. В «Дель Рейсе» один раз, а в «Ла Пасе» шесть. Причем совсем недавно.
— Там подают лучшую «Маргариту» в округе Орандж, — объяснил я.
— О чем вы говорили?
— Темы были разные. Садасса Сильвия…
— Арампров.
— Садасса — прихожанка епископальной церкви и пытается убедить меня ходить в ту же церковь. Хотя околоцерковные сплетни, которые она пересказывает, делают для меня эту идею не слишком привлекательной.
Все это тоже было правдой.
— Мы записали вашу последнюю беседу в баре «Ла Пас», — сказала Вивиан Каплан.
— Вот как? — Я был напуган и пытался вспомнить, о чем мы с ней говорили.
— Что за диск вы собираетесь выпускать? Ваш разговор крутился вокруг новой записи. Речь шла о долгоиграющей пластинке «Шутников».
— Мы планируем новый хит, — сказал я, чувствуя, что лоб покрывается испариной, а сердце колотится с удвоенной частотой. — Да в «Новой музыке» все только об этом и говорят!
— Тексты для записи исходят от вас?
— Вовсе нет, — ответил я. — Кое-какой дополнительный материал я действительно давал. Но не основной текст. Мы рассчитываем на оглушительный успех диска.
Вивиан Каплан записала мой ответ.
— Похоже на то. Каков планируемый тираж?
— Мы рассчитываем продать два миллиона экземпляров. Но сначала предполагаем изготовить только пятьдесят тысяч, чтобы прощупать рынок.
На самом деле я собирался выпустить по крайней мере в три раза больше.
— Когда мы сможем получить экземпляр?
— Мы еще не изготовили мастер-диск, — ответил я.
— Но пленка у вас есть?
— Пленка скоро будет. — Тут мне пришло в голову, что я могу передать ей пленку, не содержащую информации, рассчитанной на подсознательное восприятие.
— Проанализировав обстоятельства дела, мы пришли к выводу, — сказала Вивиан, — что вы с госпожой Арампров вступили в любовную связь.
— Можете засунуть свой вывод в задницу, — огрызнулся я.
Вивиан Каплан окинула меня изучающим взглядом и набросала несколько слов в блокнот.
— Все это не ваше дело, — сказал я.
— А что говорит по этому поводу ваша жена?
— Она не возражает.
— Стало быть, она в курсе?
Я не нашел, что ответить. Похоже, я попал в словесную ловушку, но все это не имело никакого значения — «дановцы» были на ложном пути. Пусть себе, подумал я, разрабатывают эту линию. Я ничуть не против.
— Насколько нам известно, — сказала Вивиан Каплан, — вы полностью порвали со своими левыми настроениями, присущими вам в Беркли, это так?
— Именно так.
— Не желаете ли сделать для нас заявление в духе политической благонадежности о Садассе Арампров? Ведь вы хорошо ее знаете.
— Не желаю, — сказал я.
— Мы вам вполне доверяем, мистер Брейди, верим в ваш патриотизм. Почему вы отказываетесь воспользоваться этим шансом? Тогда ваше досье можно будет закрыть.
— Я не верю, что чье-либо досье может быть закрыто.
— По крайней мере его сдадут в архив.
— Прошу меня извинить, — сказал я. С тех пор как внеземной помощник вытеснил мою собственную волю, мне было трудно лгать. — Я не могу пойти вам навстречу. Предложенный вами шаг бесчестен, безнравствен. Такие поступки разрушают общество. Взаимное доносительство — самая вероломная и подлая черта, навязанная некогда свободным людям Феррисом Фримонтом. Можете записать это в блокнот, мисс Каплан, для последующего занесения в мое досье. А еще лучше — приклейте непосредственно на папку этого досье в качестве моего официального заявления всем вам.
Вивиан Каплан рассмеялась.
— Вы, видимо, полагаете, что ваш адвокат очень умен.
— Я полагаю, что имею полное представление о происходящем, — отрезал я. — А теперь, если вы закончили, убирайтесь отсюда. Мне нужно работать, слушать записи.
Каплан поднялась со стула.
— Когда вы предъявите нам записи?
— Через месяц.
— Те самые, которые используете для изготовления мастер-диска?
— Более или менее.
— Такой ответ нас не устраивает, мистер Брейди. Нам нужны именно записи для мастер-диска.
— Разумеется, — сказал я. — Вне всякого сомнения.
Помедлив немного, Каплан продолжала:
— От одного из ваших звукооператоров поступило телефонное сообщение, что на звуковых дорожках наряду с основным сигналом записывается что-то непонятное.
— Гм-м, — сказал я.
— Это его насторожило.
— Как имя этого оператора?
— Мы не разглашаем имен информаторов.
— Еще бы, — заметил я.
— Должна предупредить вас, мистер Брейди, что в настоящий момент вы очень близки к аресту, вы и Садасса Арампров, а также весь штат вашей компании и все, кто с вами близко знаком, ваши семьи и друзья.
— Почему же?
— У нас есть основания считать, что в записи «Давай поиграем» заключена информация, выражающая враждебные правительству настроения, каковая информация введена в запись вами, Садассой Арампров, а возможно, и иными лицами. Впрочем, мы воздерживаемся от окончательного обвинения впредь до изучения записи, которое должно предварить запуск диска в производство. Если мы не обнаружим ничего предосудительного, вы сможете тиражировать пластинку и пускать ее в продажу. Но если экспертиза покажет…
— Занавес опускается, — прервал я Каплан.
— Что, простите?
— Железный занавес, — сказал я.
— Что вы имеете в виду, мистер Брейди?
— Ничего, — ответил я. — Просто я уже устал от подозрительности, постоянной слежки и обвинений. От всех арестов и убийств.
— О каких убийствах вы говорите, мистер Брейди?
— Я говорю о попытках убить меня, — сказал я.
Она рассмеялась.
— Вы очень взвинчены. Не следует так волноваться. Знаете, что вас может убить? Близость с этой Арампров, тем более в ваши годы. Последнее медицинское обследование показало, что вы страдаете от повышенного кровяного давления. Обследование проводилось в клинике после…
— Повышенное давление было связано с…
Я замолчал.
— С чем?
— Не стоит об этом.
Вивиан выдержала паузу и продолжала тихо и спокойно:
— Спутник больше не придет вам на помощь, мистер Брейди. Он уничтожен.
— Знаю, — кивнул я. — Вы говорите о внеземном спутнике? Да, русские его уничтожили. Об этом говорили по телевидению.
— Теперь вы остались в одиночестве.
— Что вы хотите сказать?
— Вы и сами знаете.
— Право, не знаю, — выдавил я из себя. Эта вынужденная ложь унижала меня и далась мне с большим трудом. — Мне казалось, что официальная позиция США состоит в том, что — какую там чушь передавали? — ах, да, «это был старый американский спутник, давно выполнивший свою задачу». Или что-то в этом роде. Просто бесполезный спутник вполне земного происхождения.
— Это говорилось до того, как русские его сфотографировали.
— Ах так, — я послушно кивнул. — Стало быть, сейчас бытует другое мнение.
— Нам отлично известно, что это за спутник, — сказала Вивиан.
— Так зачем вы его уничтожили? Надо быть совершенно безрассудным, чтобы послать сигнал на уничтожение этого спутника. Я вас не понимаю. Вы не понимаете меня, а я — вас. По мне, вы безумны. — Я замолчал. И без того было сказано слишком много.
— Вы хотите, чтобы внеземной разум управлял вами? Командовал? Хотите быть его рабом?
— Сами-то вы кто, госпожа Каплан? — спросил я. — Разве «дановцы» — не просто-напросто роботы, слепо подчиняющиеся приказам и слепо обращающие в таких же роботов тех, кто еще свободен, кто еще не подчинен целиком и полностью воле вождя? И какого вождя!..
— Прощайте, мистер Брейди, — сказала Вивиан Каплан.
Дверь за ней захлопнулась.
Все, моя голова в петле. Так же было с Филом. Он клюнул на один прием, я — на другой. Она, похоже, немало получает. И стоит таких денег. Загонит в ловушку любого.
Теперь у них есть основания арестовать меня в любой момент. Впрочем, они всегда могли это сделать. Тем более что наши разговоры в баре «Ла Пас» записаны. Да и вообще конституционные права давно уже не соблюдаются — в подобных случаях всегда объявляли о наличии угрозы национальной безопасности. К дьяволу! Спутник уничтожен, терять больше нечего — и я ни о чем не жалел.
В моем мозгу шевельнулся огневик — я ощутил его присутствие. Значит, он еще жив. Не покинул меня. Он в безопасности.
Вивиан ошибалась — я не одинок.

Глава 27

Садассу я встретил в апельсиновой роще в Пласентии. Мы гуляли, взявшись за руки, и вполголоса разговаривали. Возможно, нас подслушивали, а возможно, и нет. Так или иначе, мы должны были поговорить, ведь я не мог не рассказать ей обо всем, что произошло со мной.
Но сначала хотел сам кое-что спросить у нее.
— Хотя спутника уже нет, — говорил я, — все равно время от времени я вижу какие-то цветные картины, как будто передачи со спутника не прекратились. Похоже, это имеет отношение к… — Я замолчал, так и не упомянув о Пинки.
Теперь я видел какую-то дверь, причем она имела пропорции, которые древние греки называли золотым сечением и полагали совершенной геометрической формой. Дверь эта появлялась перед моим внутренним взором неоднократно, на ней были начертаны греческие буквы. А однажды, к своему изумлению, я увидел, как из-за этой двери в наш мир выходит Пинки, но не обычный Пинки, а огромный и свирепый, как тигр. Пинки, брызжущий энергией и здоровьем.
Я рассказал Садассе об этой двери, и она молча внимала мне, кивая головой. Потом я описал ей то, что мне удалось разглядеть за дверью — неподвижный ночной пейзаж, спокойное черное море, небо, край острова и — как это ни удивительно — застывшую фигуру обнаженной женщины, стоявшей на песке у кромки воды. В женщине я узнал Афродиту. Мне приходилось видеть немало фотографий греческих и римских статуй этой богини. Пропорции, красота, чувственность фигуры не давали поводов для сомнений.
— Ты видишь последний уходящий образ любви — теперь, когда исчез спутник, тает и образ, — печально сказала Садасса.
— Там мой мертвый кот, — заметил я.
— Это далекий край, — продолжала Садасса, — страна, от которой мы теперь отрезаны. Еще несколько дней — и видения прекратятся, ты больше никогда этого не увидишь. — Она рассмеялась, однако в ее смехе не было радости. — Похоже на послесвечение экрана, когда выключаешь телевизор. Остаточный заряд.
— Я не перестаю думать, что должен быть способ попасть туда, — сказал я.
— Такой способ существует.
— И каков он? — спросил я. И вдруг вспомнил Пинки. — Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.
— Афродита была богиней, дающей жизнь, — сказала Садасса, — как и любовь. Я тоже все это вижу, Николас. Вижу дверь, в которую нам не дано войти. Вижу неподвижный пейзаж, который для нас недоступен. Там — источник жизни. И он кружил в нашем небе. А теперь мы ощущаем только след, только образ, оставленный спутником перед тем, как его уничтожили. Это его прощание с нами. Прощание — и одновременно обещание.
— Никогда не видел ничего более прекрасного, — отозвался я.
Садасса сменила тему:
— Что ты намерен делать после разговора с Вивиан Каплан?
— Мы дадим им какую-нибудь пленку, не содержащую материала, воспринимаемого на подсознательном уровне. На какое-то время их это должно удовлетворить. Потом запустим диск в производство, сделаем несколько экземпляров с мастер-диска без такого материала и тоже дадим «дановцам». Такие же чистые диски я оставлю в своем офисе на случай, если они вздумают проникнуть туда и стащить парочку. Это подтвердит, что с пленкой мы их не обманули. И, наконец, начнем распространять диски с настоящей записью. Затем нам останется только сидеть и ждать, когда явится полиция. Они обойдут все радиостанции и все магазины грампластинок, конфискуя диски, но будем надеяться, что кое-что все-таки попадет в эфир. И конечно же, они схватят нас, нас и всех наших родственников. И убьют. В этом нет никакого сомнения.
— Никакого, — согласилась Садасса.
— Жаль только, что мы оказались в ловушке, — сказал я. — Они знают, что мы делаем, им известно о записи. По крайней мере они прекрасно осведомлены о том, что таковая существует и что мы замыслили некий политический акт, связанный с этой записью. Им нужно лишь дождаться, когда тираж диска появится в продаже, чтобы проиграть его и определить, что же там записано. Мы делаем как раз то, чего от нас хотят. Впрочем, может быть, они и не на все сто процентов уверены в преступности наших планов. Не исключаю, что никакой звукооператор им не звонил, и вовсе не были подслушаны наши разговоры в баре «Ла Пас». Возможно, им известно только то, что «Давай поиграем» — наш новый альбом, на который мы возлагаем большие надежды и в который вложили бездну денег и энергии; а потому полиция, которой свойственна подозрительность, держит руку на пульсе, требует от нас предоставления пленки с записью и экземпляра диска до поступления его в торговую сеть.
— Я думаю, они лгут, — сказала Садасса. — Блефуют. Это вполне возможно. Мы должны продолжать.
— Но если мы остановимся, — заметил я, — они не станут нас убивать.
— И все же нужно продолжать.
— Понимая, что мы обречены?
Она молча кивнула.
— Я думаю о Джонни, — сказал я. — ВАЛИС охранял его, велел мне дать ему тайное имя. Оно, наверное, исчезнет, погибнет вместе с ним, и очень скоро.
— Если ВАЛИС охранял его, ребенок уцелеет.
— Ты уверена?
— Уверена.
— Надеюсь, ты не ошибаешься.
— Пусть ВАЛИСа теперь здесь нет, — сказала Садасса, — но в каждом из нас…
— Знаю. Недавно я почувствовал, как он шевельнулся. Новая жизнь в моем мозгу. Второе рождение… Рождение, данное свыше.
— Это — знак из вечности. Можно ли надеяться на большее? Если твое тело или мое тело будет уничтожено, огневик вылетит из него в атмосферу, а с ним и наша собственная искорка. И там наконец мы сольемся в одно неразделимое целое. До самого возвращения ВАЛИСа. Все мы — ты, я, остальные, сколько бы их ни было.
— Мне это нравится, — сказал я.
— Хочу спросить, — продолжала Садасса, — из всех образов, явленных тебе спутником, какой поразил тебя более других, какой был самым глубоким?
— На мгновение я увидел вселенную как живой организм, — сказал я. Садасса кивнула. — И мы — в нем. Это ощущение было таким странным, я не могу выразить его словами. Словно улей с миллионами пчел, и все они сообщаются друг с другом через огромные расстояния разноцветными огнями. Постоянно меняющиеся световые картины, а мы — внутри этой пляски огней. Пчелы или кто бы они ни были — может, звезды или звездные системы — непрерывно посылают сигналы и отвечают на них. А кроме того, все они в унисон издают мелодичное жужжание.
— Вселенная — огромный коллективный разум, — сказала Садасса. — Мне тоже являлся этот образ.
— Посылая сигналы друг другу, пчелы мыслят. Так осуществляется процесс мышления целого организма. А еще в нем действует силовое поле, охватывающее все пространство, и эта сила координирует и синхронизирует все части организма, направляя их на достижение общей цели.
— Он живой, — вставила Садасса.
— Да, — повторил я. — Живой.
— Мне разъяснили, — сказала Садасса, — что эти пчелы — приемные и передающие станции. При передаче такая станция загорается своим цветом, заранее определенным. Огромная вселенная, состоящая из приемных и передающих станций. Но немало таких станций погружены во тьму, временно выключены. Я наблюдала за станциями, которые принимали сообщения из такого далека… У нас, кажется, такие расстояния называются парсеками.
— Прекрасное зрелище, — заметил я. — Живые световые узоры, образованные работающими станциями.
— А потом в эти узоры вторглось нечто, убивающее станции и занимающее их место, — продолжала Садасса.
— Однако взамен уничтоженных появились новые.
Садасса помолчала.
— Наша планета ничего не принимает и не передает. Разве только горстка людей — несколько тысяч из трех миллиардов, — которыми управлял спутник. А теперь и мы онемели. Свет погас.
— До прибытия нового спутника, — отозвался я.
— Да, нам показали грандиозное зрелище, — кивнула Садасса. — И мы наблюдали его с самой выгодной позиции. Такое не забывается. Пусть даже все станции в этом секторе угаснут навеки — мы запомним увиденное. Ведь спутник передал нам самое сокровенное знание о природе вещей, о вселенной как живом мозге, где клетки связаны друг с другом. И мы называем этот мозг… — Она улыбнулась мне. — Вот почему ты увидел фигуру Афродиты. В ней причина того, что триллионы станций находятся в гармонии.
— Да, в гармонии и согласии, несмотря на разделяющее их расстояние, — подтвердил я.
А называем мы эту скоординированную систему передающих и приемных станций, подумал я, называем мы ее ВАЛИС. Это наш друг, который не может умереть. Его любовь сильнее любых властителей. И она никогда не иссякнет.
Садасса откашлялась.
— Когда, по-твоему, будет готова пленка с записью?
— Думаю, в конце месяца.
— А мастер-диск?
— Вскоре после пленки. Но моя работа заканчивается изготовлением и утверждением записи.
— Будь уверен, — мрачно сказала Садасса, — они могут появиться в любой момент и захватить штамп. Прямо в процессе изготовления тиража.
— Знаю. Мы перемешаем чистые штампы и штампы с нашим материалом для подсознательного усвоения. Может быть, нам повезет и они захватят чистый.
— Кстати, — сказала Садасса, — пожелай мне удачи. В последний день месяца я иду к врачу — узнать, продолжается ли ремиссия.
— От всей души желаю тебе счастья.
— Спасибо. Я немного волнуюсь. Видишь ли, я продолжаю терять вес… Никакого аппетита. Похудела до девяноста двух фунтов. А теперь, когда спутника больше нет…
Она слабо улыбнулась.
Я обнял ее и привлек к себе — легкую и хрупкую, как птенец. А потом поцеловал — в первый раз. Она прижалась к мне.
— Они арестуют твоего друга Фила, — сказала Садасса. — Сочинителя научно-фантастических романов.
— Знаю.
— Ты думаешь, оно того стоит? Его карьеры и твоей?
И его жизни…

Часть третья
Фил

Глава 28

…И его жизни и моей. Мы оба погибнем.
— Ты думаешь, оно того стоит? — спросил я. — Твоя гибель, гибель твоей семьи и друзей?
— Дело должно быть сделано, — сказал Николас.
— С какой стати? — Я требовал объяснений. Именно в это время я писал новый роман, лучший из всех мною написанных. — Скажи мне, Николас, что содержится в материале, который ты намерен записать на диск?
Мы сидели на трибуне анахаймского стадиона и следили за игрой «Ангелов». Мой последний бейсбольный матч, подумал я с грустью, потягивая пиво из бутылки.
— Информация, которая со временем приведет к падению Фримонта, — ответил Николас.
— Никакая информация не в состоянии этого сделать, — сказал я. У меня не было столь наивной веры в силу слова — сказанного или написанного. — А кроме того, полиция не допустит распространения записи. Им наверняка все известно.
— Так всем кажется, — отозвался Ник. — Но мы должны попытаться. Я не исключаю, что только один человек из ДАНа, ретивая Вивиан Каплан, вцепилась в нас, надеясь нагреть на этом руки. Полиция, возможно, и не разделяет ее подозрения.
— Полиция подозревает всех и всегда, — возразил я.
— Наш славный президент, — сказал Ник, — является тайным агентом коммунистической партии.
— Это голословное обвинение или у тебя есть доказательства?
— Мы в эту запись вмонтируем имена, даты и Бог знает что еще. Вполне достаточно, чтобы…
— Но у вас нет документальных доказательств, — прервал его я.
— Зато мы знаем многие детали. Слушатели воспримут их на подсознательном уровне.
— И вы зальете этой информацией всю Америку?
— Именно.
— И в одно прекрасное утро все проснутся и начнут петь: «Красный Фримонт, красный Фримонт, Белый дом не для тебя!»
Николас кивнул.
— Из миллиона глоток. Из пятидесяти миллионов. Из двухсот миллионов глоток. «Красный Фримонт…»
— Это вовсе не шутка, — резко оборвал меня Ник.
— Еще бы, — сказал я. — Какие уж тут шутки. Речь идет о наших жизнях. Правительство изготовит любые фальшивые документы, чтобы опровергнуть тебя — если, конечно, вообще обратит на это внимание.
— Все данные абсолютно правдивы. Фримонт — агент Москвы. По сути дела, идет скрытый коммунистический переворот, бескровный и незаметный. Мы располагаем фактами.
— Вот это да! — До меня начинал доходить смысл. — Неудивительно, что Советский Союз не критикует нашего президента.
— Он им по вкусу.
— Что ж, действуй.
— Ты согласен? — Николас пристально посмотрел на меня. — Я должен был рассказать тебе все. Она так считает.
— А Рэйчел ты рассказал?
— Собираюсь.
— У Джонни будут другие родители, — сказал я. И подумал, что кому-то другому придется написать великий научно-фантастический роман. — Действуй, — повторил я. — Изготовьте миллион дисков. Два миллиона. Отошлите по экземпляру каждой американской радиостанции. Отправьте их в Канаду, в Европу, в Южную Америку. Продавайте диски за восемьдесят пять центов. Раздавайте их в супермаркетах. Оставляйте у дверей. Благословляю вас. Если хотите, я вставлю этот материал в свой новый роман.
— Нет, этого мы не хотим, — отозвался Ник.
— Вами руководит ВАЛИС? Он направляет ваши действия?
— ВАЛИСа больше нет, — ответил Николас. — Его поразила ядерная боеголовка.
— Знаю, — сказал я. — Тебе его не хватает?
— Более, чем я могу выразить словами. До конца жизни я не услышу его, не услышу ИИ-оператора.
— Старина Мояшка, — заметил я.
— Как славно быть ведущим астрофизиком и сбивать с орбиты все объекты, которые ты не смог постигнуть и объяснить.
— Тем не менее данные о Фримонте вы получили.
— Да, мы их получили, — подтвердил Ник.
— Ты теперь в Арампрове, — сказал я, догадавшись, какая организация кроется под этим «мы».
Николас кивнул.
— Ко мне приходила Вивиан, — сказал он.
— Вивиан? С какой целью?
— Расспрашивала о записи, над которой мы работаем.
— Так им уже все известно!
— Я намерен вручить ей образец без нашего материала. Может, это даст нам время выпустить настоящий диск.
— Они придут и возьмут штампы.
— Среди них будут чистые.
— Но они возьмут все.
— Мы рассчитываем, что они возьмут только один — в качестве образца.
— Вы обречены, никаких шансов у вас нет, — сказал я.
— Возможно. — Николас не стал возражать.
— Донкихотская атака на режим, вот что это такое. Впрочем, они все равно до нас доберутся. И кто знает, может, какой-нибудь «дановец» услышит вашу запись, узнает правду и задумается. Хотя бы на мгновение… Иногда идеи овладевают людьми по совершенно непонятной причине. А иногда наоборот: все знают правду, но она оставляет людей равнодушными. И причина этого столь же непонятна. В любом случае ты уже слишком далеко зашел, чтобы останавливаться, разве не так? Поэтому делайте свое дело как можно лучше. Когда «дановцы» прослушают диск, ваша инфомация проникнет в их мозги, и только это уже принесет успех. Ведь чтобы узнать, что вы натворили, им придется прослушать всю запись, и даже если ее больше никто не услышит…
— Значит, ты не против того, что я втянул тебя в это дело? Я рад.
И мы пожали друг другу руки.

«Ангелы» выиграли. Мы с Николасом вместе покинули стадион, сели в его зеленый «маверик» и двинулись в сторону Пласентии.
Перед нами затормозил синий лимузин. В тот же момент позади нас замигал красным сигнальным огнем полицейский автомобиль.
— Меня вынуждают остановиться, — сказал Ник.
Когда мы притормозили у обочины, из синего лимузина выскочили люди в форме специального подразделения ДАН. В мгновение ока один из них оказался перед нашей машиной и направил пистолет Николасу в голову.
— Не двигаться! — приказал он.
— Я не двигаюсь, — ответил Ник.
— Что… — начал было я, но замолчал, когда ствол пистолета уперся мне в бок.
Через считанные секунды нас с Николасом затолкали в синий автомобиль, двери захлопнулись и автоматически заблокировались. Лимузин развернулся и помчался по направлению к штаб-квартире ДАНа в округе Орандж. Мы с Ником оба это поняли — полицейские могли нам и не говорить.
— Что мы сделали? — спросил я, когда автомобиль въехал в подземный гараж.
— Вам скажут, — ответил один из полицейских, жестом приказав выходить из машины. Они по-прежнему держали в руках пистолеты, и вид у них был свирепый и угрожающий. В жизни своей не видал лиц, до такой степени искаженных ненавистью.
Вылезая из машины, Николас сказал мне:
— По-моему, за нами следили на стадионе.
Мной овладел страх. Неужели они могли записать наш разговор на стадионе в разгар бейсбольного матча? В толпе людей?
Нас повели по сырому темному тоннелю с бетонными стенами, потом по наклонному пандусу мы подошли к лифту и какое-то время стояли, прежде чем войти в него. Полицейский нажал кнопку на пульте, и через мгновение мы очутились в ярко освещенном зале с натертым до блеска паркетом. Затем нас ввели в просторный кабинет.
Вокруг стояли и сидели «дановцы», включая Вивиан Каплан и какого-то большого полицейского чина — судя по нашивкам и золотым шнурам на мундире. Вид у них был зловещий.
— Буду с вами откровенна, — заговорила Вивиан Каплан. — Мы прикрепили записывающий прибор к вашему костюму, Николас, когда вы стояли в очереди за билетами на стадион. И записали вашу беседу во время матча от первого до последнего слова.
— Я уже распорядился опечатать помещение «Новой музыки», — сказал высокий полицейский чин хриплым голосом. — Никаких записей больше не будет. Все кончено, мистер Брейди. С минуты на минуту арестуют и вашу сообщницу.
Мы с Николасом молчали.
— Вы намеревались включить в запись воспринимаемую на подсознательном уровне информацию, утверждающую, что президент Фримонт является агентом коммунистической партии. Это так? — спросила Вивиан. В ее голосе звучало сомнение.
Николас не ответил.
— Какое безумие, — продолжала Вивиан. — И какая мерзость. Этот ваш жалкий спутник… Ладно, с ним теперь покончено, покончено навсегда. Мы перехватили трансляцию с этого спутника материала для подсознательного восприятия на частотах телевизионного вещания, но его мощности хватало только для охвата небольших площадей за один сеанс. В тех передачах не говорилось ничего подобного. Это спутник снабдил вас информацией? Он вас инструктировал?
— Мне нечего вам сказать, — ответил Ник.
— Вывести его и расстрелять, — велела Вивиан Каплан.
Я в ужасе уставился на нее.
Полицейский чин возразил:
— Возможно, он сообщит нам…
— Мы и так знаем все, — заявила Вивиан.
— Хорошо.
Офицер сделал знак, и два «дановца» вывели Николаса из кабинета. Он не сказал ни слова и не оглянулся. Я смотрел им вслед — бессильный, парализованный.
— Верните его, — обратился я к Вивиан, — и я расскажу вам все, что узнал от Николаса.
— Он уже не человек, — сказала Вивиан. — Им управляет спутник.
— Спутника больше нет! — воскликнул я.
— В его мозгу отложено яйцо, яйцо чужой расы. Он служит гнездом для этого яйца, а таких мы всегда убиваем. Прежде чем из яйца что-нибудь вылупится.
— Этого тоже? — спросил ее один из «дановцев», указывая на меня пистолетом.
— Он не входит в Арампров, — ответила Вивиан. Потом повернулась ко мне: — Мы сохраним вам жизнь, Фил. И будем выпускать под вашим именем книги нашего собственного сочинения. Они уже написаны, на это ушло несколько лет. Должна сказать, что ваш стиль довольно легко имитировать. Вам будет дозволено выступать перед публикой ровно столько, сколько понадобится, чтобы вы смогли подтвердить свое авторство. Или лучше быть расстрелянным?
— Расстреляйте меня, подонки!
— Ваши книги будут выходить одна за другой, — продолжала Вивиан, — и постепенно ваши взгляды, выраженные в этих произведениях, придут в соответствие с официальными, нами одобренными. В первых книгах еще будут заметны следы преступных устремлений, но, поскольку вы стареете, смягчение ваших позиций не вызовет удивления.
Я уставился на нее.
— Так вы все это время намеревались меня использовать в своих целях?
— Разумеется, — сказала она.
— И убить Николаса?
— Этого мы не планировали. Мы не знали, что им управляет спутник. Поверьте, Фил, у нас нет выбора. Ваш друг уже не является…
— Вивиан, — прервал ее я, — позвольте мне поговорить с Ником, прежде чем его расстреляют. Один раз, последний.
— Вы будете сотрудничать с нами после этого? Я имею в виду ваши книги.
— Буду, — ответил я, хотя не собирался им уступать. Я просто хотел выиграть время для Ника.
Вивиан отдала приказ по рации:
— Отложите расстрел Николаса Брейди. Отведите его в камеру.
Из динамика послышалось:
— Извините, мисс Каплан, но он уже мертв. Впрочем, подождите, я проверю… — Пауза. — Да, он мертв.
— Хорошо, — сказала Вивиан. — Благодарю. — И повернулась ко мне. — Слишком поздно, Фил. Не в правилах полиции откладывать такие…
Я бросился на нее, пытаясь нанести удар в лицо. В моем воображении фантазия затмила реальность — я ударил Вивиан прямо в рот, услышал хруст разбитых зубов, ощутил, как сплющивается нос под моим кулаком… Но это был лишь сон, неосуществленное желание. «Дановцы» уже повисли на мне, оттащили от Вивиан и принялись избивать. Рукоять пистолета опустилась на мою голову, и я потерял сознание.

Глава 29

Я пришел в себя не на больничной койке, а в тюремной камере.
Сел и ощутил боль во всем теле. Вскоре я обнаружил, что волосы у меня в крови. Никакой медицинской помощи мне не оказали, ну и ладно. Николас мертв, Рэйчел и Джонни наверняка в тюрьме. Фирма «Новая музыка» исчезла с лица земли, сгинула, так и не успев выпустить заветный диск. Все кончено. Лопнул, ушел в небытие план горстки людей, пожелавших сбросить тиранию полицейского государства.
И ВАЛИС не помог, подумал я.
Мой друг мертв, говорил я себе. Он был мне другом на протяжении почти всей моей жизни. Нет больше Николаса Брейди, и некому верить в невозможное, некого слушать.
Случившегося уже не исправить. Нет такой силы, высшего существа, которое явилось бы и направило нашу жизнь в новое, верное русло. Тирании ничего не грозит — Феррис Фримонт останется на своем посту. Все осталось по-прежнему — если не считать смерти ни в чем не повинных друзей.
Я понял — ни единой книги мне более не суждено написать. Их напишут за меня, напишут те, кого одобряют власть предержащие. А мои читатели услышат голос безымянных лакеев из Вашингтона, лакеев, облаченных в дорогие костюмы и модные галстуки. Людей, выдающих себя за меня, подражающих моему стилю. И выхода из этого положения нет. Нет никакого выхода.
В камеру вошли двое полицейских. Они следили за мной — я заметил камеру, установленную на потолке, и понял, что они ожидали, когда я приду в себя.
— Следуйте за нами!
Я повиновался и, превозмогая боль, поплелся по коридору. Наконец я увидел перед собой дверь с надписью «МОРГ».
— Можете полюбоваться, — сказал один из полицейских, нажимая кнопку звонка.
Через минуту я стоял, устремив глаза на тело Николаса Брейди. Он был мертв. Пуля попала в сердце, так что опознать Ника не представляло труда.
— Отлично, — сказал полицейский. — Теперь — обратно в камеру.
— Зачем мне это показали? — спросил я.
Полицейские не ответили.
Уже в камере я понял, почему меня заставили взглянуть на тело Николаса. Мне продемонстрировали, что это не шутка, не обман, что то же ожидает и меня, что то же уже совершено в отношении других. Не пустые угрозы, не попытки запугать, а мрачная действительность. На этот раз полиция не лгала.
Впрочем, подумал я, не исключено, что кое-кто из членов Арампрова уцелел. Ведь тот факт, что полицейские взяли Николаса, вовсе не означал, что они взяли всех.
Смерть, подумал я, ужасна. Еще ужаснее смерть хороших людей. Это истинная трагедия. Особенно, если она оказалась бесполезной.
На какое-то время сознание мое затуманилось. Я ощущал боль, мною владело чувство безысходности и горечи от потери друга. Из забытья меня вывела Вивиан Каплан, вошедшая в камеру со стаканом в руке.
— Это виски, — сказала она. — Настоящий бурбон.
Я выпил. Бурбон и впрямь был отличным. Я сразу почувствовал себя лучше.
Вивиан села на мой топчан. Вид у нее был довольный. В руке она держала пачку бумаг.
— Похоже, вы арестовали всех, — заметил я.
— Мы захватили студию еще до того, как там произвели запись. В наших руках также все тексты, которые предполагалось записать. «Феликс очень любит баб, он по этой части слаб», «Кому верх, кому низ…» и прочее, из чего монтируется «Феррис очень любит коммунизм». Этой дребеденью они хотели заполнить эфир. Не исключаю, что подсознание слушателей могло быть затронуто. Мы тоже используем такие методы, но не столь грубо.
— И с иной целью.
— Не хотите ли взглянуть на рукопись вашей следующей книги? — спросила Вивиан.
— Не хочу.
— Я распоряжусь, чтобы вам ее принесли. В ней идет речь о нашествии на Землю инопланетян, которые насилуют разум людей. Мы назовем роман «Растлители разума».
— О Боже, — простонал я.
— Вам такое название по вкусу? Как говорят, если нравится заголовок, понравится и произведение. Жуткие пришельцы из дальних миров подобно червям проникают в мозг человека. Поистине чудовищные твари. Их родная планета окутана мраком вечной ночи, но у них нет глаз, и они полагают, что там всегда царит ясный день. А едят они землю. Самые настоящие черви.
— И какова мораль, извлекаемая из этого произведения? — спросил я.
— Да никакой. Чисто развлекательный роман. Хотя… Впрочем, не важно.
Мораль я предвидел. Люди не должны доверять тем, кто от них отличается. Все чужое, все инопланетное отвратительно и ужасно. Единственным достойным видом является человек, противостоящий враждебным силам Вселенной, возможно — человек, руководимый и направляемый славным вождем.
— И удалось человечеству спастись от этих слепых червей? — поинтересовался я.
— О да. С помощью Верховного Совета, куда входят люди высшего типа, полученные в результате клонирования одного аристократа…
— Мне жаль вас разочаровывать, — прервал я Вивиан, — но все это уже было написано еще в тридцатые и сороковые годы.
— Такое произведение демонстрирует высокие достоинства человеческой расы. Несмотря на откровенную бульварность, роман не лишен достоинств. Он внедряет в сознание читателя правильную идею.
— Веру в вождя, — заметил я. — Не Феррис ли Фримонт является тем аристократом, от которого путем клонирования произвели членов Верховного Совета?
После недолгого молчания Вивиан ответила:
— Да, они в некотором отношении напоминают президента Фримонта.
— Кошмар какой-то, — сказал я, чувствуя, что у меня кружится голова. — Вы пришли специально, чтобы рассказать мне такую бредятину?
— Я пришла для другого. Мне жаль, что вы не успели поговорить с Николасом. Можете поговорить с его сообщницей, с Садассой Арампров. Вы ее знаете?
— Нет, — ответил я. — Не знаю.
— Хотите с ней поговорить?
— Нет.
Зачем, подумал я, мне говорить с Садассой?
— Вы смогли бы рассказать ей, как погиб Николас, — заметила Вивиан Каплан.
— Вы ее расстреляете? — спросил я.
Вивиан кивнула.
— Я поговорю с ней.
Вивиан Каплан сделала знак охраннику и заметила, обращаясь ко мне:
— Отлично. Лучше вы сообщите ей о смерти Николаса, чем это сделаем мы. А еще скажите ей…
— Я скажу ей то, что сочту нужным.
— Скажите ей, что после вашей беседы, — продолжала Вивиан невозмутимым тоном, — она тоже будет расстреляна.

Прошло минут десять—пятнадцать, наконец дверь моей камеры отворилась, и охранники впустили хрупкую девушку небольшого роста в толстых очках и с густыми курчавыми волосами. Вид у нее был подавленный.
Когда замок защелкнулся за нее спиной, я встал.
— Вы — госпожа Арампров?
— Что с Николасом? — ответила она вопросом.
— Николас убит, — сказал я.
Она покачнулась, и я положил руки ей на плечи. Но девушка не упала в обморок, не заплакала. Просто кивнула.
— Понятно, — сказала она.
— Сядьте. — Я помог ей добраться до топчана и усадил.
— Вы уверены, что это правда?
— Мне очень жаль, но я видел его. Это действительно правда. Вы знаете, кто я?
— Фил, старый друг Николаса. Вы пишете научно-фантастические романы. Ник рассказывал о вас. Что ж, теперь, по-видимому, моя очередь. Это судьба всех членов Арампрова. Ни суда, ни даже допроса — они нас боятся, поскольку знают, что заключено в нашем разуме. После всего, что мне пришлось пережить, я уже не испытываю страха. Вас они вряд ли расстреляют, Фил. Вы нужны им, чтобы писать для них паршивые книжонки, полные пропагандистского дерьма.
— Вы правы, — сказал я.
— Будете с ними сотрудничать?
— Мне даже не дадут самому писать эти паршивые книжонки, — ответил я. — Они уже написаны. На них просто поставят мое имя.
— Хорошо. — Садасса одобрительно кивнула. — Стало быть, они вам не доверяют. Вот их доверие — это скверно, скверно для вас, для вашей души. Вы никогда не примкнете к ним, я горжусь вами, Фил.
Садасса улыбнулась мне, и ее глаза потеплели за толстыми стеклами очков. Потом она ободряюще похлопала меня по ладони. Я взял ее руку — маленькую, хрупкую. Какие тонкие пальцы! И какие нежные.
— «Растлители разума», так называется первая книга. Я расскажу вам сюжет. Слепой червь движется из космоса…
— Кларк Эштон Смит, — немедленно отреагировала Садасса.
— Разумеется, — согласился я. — В его духе. С примесью Хайнлайна.
Мы оба рассмеялись.
— Такая смесь — это что-то! А следующий роман… Дайте подумать. Ну конечно, Фил! Следующий будет называться «Подземный город растлителей разума», и напишут его в стиле…
— Сериал, — перебил я Садассу. — В первой части растлители разума являются к нам из космоса, во второй — выползают из-под земли, в третьей…
— «Возвращение в подземный город растлителей разума», — подхватила девушка.
Я продолжал фантазировать:
— Они протискиваются между измерениями, из другого времени. А в четвертой части — прибывают из параллельной вселенной. Ну и так далее.
— Я не исключаю, что будет еще и пятая часть, в которой некий археолог раскопает древнее захоронение, откроет огромный саркофаг, а оттуда валом повалят жуткие растлители разума и давай растлевать всех в округе, потом трахают мозги жителям Каира, а потом и всему населению Земли.
Садасса сняла очки и вытерла глаза.
— Вам плохо? — спросил я.
— Мне страшно, — сказала девушка. — Очень страшно. Я боюсь тюрьмы. Однажды мне пришлось провести там два дня — я не явилась на разбор нарушения правил дорожного движения. Меня объявили в розыск. А я только-только вышла из больницы, у меня был мононуклеоз. Теперь у меня начало ремиссии после лимфомы. Хотя похоже, что сейчас тюрьма мне не грозит.
— Мне очень жаль, — отозвался я, не зная, что сказать или сделать в такой ситуации.
— Все в порядке, — сказала Садасса. — Мы бессмертны. Нам даровал это ВАЛИС. Со временем он сделает бессмертными всех. Мы, так сказать, первые плоды. А потому я не так уж сильно опечалена. Мы славно боролись — обреченные с самого начала. Фил, у нас не было ни малейшего шанса. Единственным нашим оружием служила информация, но мы не успели дать ей ход. А без спутника… — Садасса пожала плечами. — Теперь мы снова беззащитны, как и прежде.
— Николас сказал мне… — Я замолчал, сообразив, что в камере, конечно же, есть «жучки». Мне вовсе не хотелось, чтобы власти узнали о другом спутнике, который, по словам Николаса, уже на пути к Земле. Потом я вспомнил, что Ник говорил мне об этом на стадионе, а значит, им уже все известно. Впрочем, эти слова Ника могли по какой-либо причине не записаться, а потому я не стал продолжать.
В дверь постучал охранник.
— Мисс Арампров! Заканчивайте. Пора идти.
Она улыбнулась.
— Не говорите им, насколько отвратительны их сочинения, — сказала Садасса. — Пусть они выпьют свою чашу позора.
Я поцеловал ее в губы, и она на мгновение приникла ко мне. И вот ее нет, а в ушах у меня скрип двери и скрежет замка.

Глава 30

Многое из того, что произошло дальше, я не помню. Полагаю, Вивиан Каплан заглянула ко мне в камеру и сообщила, что Садассу Арампров расстреляли, но уверенности у меня нет; если так и произошло, я вытравил этот эпизод из памяти, я просто не знаю, имел ли он место на самом деле. Но позже по ночам я, бывало, просыпался и ясно видел, как «дановец» целится из пистолета в хрупкую женскую фигурку; в минуты прозрения я понимал, что она мертва, что мне говорили о ее смерти, да только я позабыл.
Конечно же, я хотел позабыть, хотел бы не знать. С меня довольно, с меня довольно, повторял я себе, и это был крик боли, исторгаемый из души человека, вступившего в область страданий, выносить которые он не в силах. Я выдержал известие о смерти моего друга Николаса Брейди, которого знал и любил многие годы, но не сумел смириться с гибелью практически незнакомой мне девушки.
Человеческий разум — странная штука. Однако у него свои резоны. В мгновенной вспышке озарения он может провидеть непрожитую жизнь, несбывшиеся надежды, пустоту и тишину там, где могли быть звуки, могла быть любовь… Мы с Николасом прожили немало лет и успели немало сделать, а Садасса Арампров погибла, так и не испытав радость свершения, не успев состояться в этом мире. Они забрали какую-то часть жизни Ника, часть моей жизни, но у нее украли всю жизнь. И теперь мне надо позабыть о нашей встрече и записать в свою память, что на вопрос Вивиан, не хочу ли я поговорить с Садассой, я ответил не «да», а «нет». Моему мозгу была задана нелегкая задача: перестроить прошлое так, чтобы я смог жить дальше.
Примерно через месяц я предстал перед судьей. Против меня выдвинули обвинение в измене по пятнадцати эпизодам. Назначенный судом адвокат посоветовал мне признать себя виновным.
Я заявил:
— Невиновен.
Процесс продолжался всего два дня. В распоряжении обвинителей были пленки с записями — несколько подлинных, большинство же сфабрикованных. Я сидел молча, не выражая протеста, и размышлял о самом прекрасном под небесами: весне и неспешном росте деревьев, как писал Спиноза. В конце концов меня признали виновным и присудили к пятидесяти годам заключения без права досрочного освобождения. Это означало, что освобожусь я через немалый промежуток времени после смерти.
Мне предоставили возможность выбирать между одиночным заключением и так называемой «трудотерапией», которая предполагала ручной труд в обществе других политических заключенных. Мы должны были сносить старые дома в лос-анджелесских трущобах. Платили нам три цента в день, но мы по крайней мере могли проводить день на открытом воздухе. Я выбрал трудотерапию — все лучше, чем сидеть в клетке, как дикий зверь.
Разбирая обломки бетонных плит, я думал, что Ник и Садасса мертвы и в то же время бессмертны, а я жив, но никогда не обрету бессмертия. Я не такой, как они. И когда я умру или буду убит, ни одна моя частица не сохранится навеки, не продолжит жить. Я не был удостоен чести слушать голос ИИ-оператора, о котором столь часто говорил Николас и который столь много для него значил.
Внезапно мои размышления прервали:
— Фил, — услышал я, — брось работу, надо поесть.
Говорил Леон, мой товарищ по заключению. Он был водопроводчиком, а арестовали его за распространение самодельных листовок, которые Леон печатал на мимеографе. С моей точки зрения, он был самым смелым из нас — никто им не руководил, никакой божественный голос не давал ему советов; Леон слушал только свое сердце.
Мы сели рядом и разделили наши бутерброды — совсем недурные.
— Ты ведь был писателем, — сказал Леон, набив рот копченой колбасой и хлебом с горчицей.
— Угу, — отозвался я.
— И в Арампрове участвовал?
— Вовсе нет.
— А знаешь о нем что-нибудь?
— Двое моих друзей были членами Арампрова.
— Они живы?
— Нет.
— И чему же учит Арампров?
— Право, не знаю, учит ли он чему-нибудь. Но у него есть вера.
— Расскажи мне об этой вере, — попросил Леон, продолжая жевать.
— Члены Арампрова считают, что люди не должны покоряться своим земным правителям, хранить им верность. Они верят, что в небесах обитает верховный пастырь, отец, который направляет нас. И только ему мы должны быть верны.
— Но это вовсе не политическая идея, — сказал Леон недовольным тоном. — Я-то думал, что Арампров — организация политическая, подрывная.
— Так оно и есть.
— Но это скорее религия. Об этом уже пять тысяч лет толкуют.
Мне пришлось с ним согласиться.
— Таков Арампров — организация, управляемая небесным отцом.
— Ты сам-то веришь? Думаешь, это правда?
— Верю, — ответил я.
— К какой религии ты принадлежишь?
— Ни к какой.
— Странный ты парень, — сказал Леон. — И что, члены Арампрова слышат голос этого верховного пастыря?
— Бывало, слышали, — сказал я. — Придет день, и опять услышат.
— А ты слышал?
— Нет, — признался я. — Увы, нет.
— Говорят, они занимаются подрывной деятельностью. Пытаются свергнуть Фримонта.
Я кивнул:
— Это верно.
— Желаю им удачи, — сказал Леон. — Хотел бы помочь им своими листовками. — Он нагнулся к моему уху и продолжал хриплым шепотом: — У меня во дворе дома спрятано несколько листовок. Я закопал их под рододендроном в банке из-под кофе. Там призывы к справедливости и свободе. — Он внимательно посмотрел на меня. — Тебе это интересно?
— Еще как, — ответил я.
— Конечно, сначала надо отсюда выбраться, — продолжал Леон. — Дело это нелегкое, но есть у меня кое-какие мысли. Как ты думаешь, меня возьмут в Арампров?
— Думаю, да. Может быть, уже взяли.
— Видишь ли, в одиночку ничего не получается. Мне нужна помощь. Ты сказал, быть может, меня уже приняли? Но я не слышал никаких голосов.
— Да это же твой собственный голос, — сказал я. — Они слушали его сотни и сотни лет. И ожидают, что услышат снова.
Леону эти слова понравились.
— Такого мне никто не говорил. Спасибо.
Минуту-другую мы продолжали молча есть.
Потом Леон продолжил:
— И дала им что-нибудь эта вера, вера в небесного отца?
— В этом мире — ничего.
— Вот что я скажу, хотя тебе будет вряд ли приятно это слышать… Будь здесь твои друзья из Арампрова, я бы и им сказал. Оно того не стоит, Фил. Ведь мы живем в этом мире.
Леон сказал это со всей твердостью, и столь же решительным было его лицо.
— Они стали бессмертными, — возразил я. — Им было даровано бессмертие за то, что они сделали или хотя бы пытались сделать, пусть и безуспешно. Мои друзья продолжают существовать, и так будет вечно.
— Хотя ты их и не видишь?
— Верно. Хотя я их не вижу.
— И все же другого мира недостаточно. Сначала должен измениться этот, наш мир, — настаивал Леон.
Я не знал, что ответить.
— Ведь именно в нашем мире, — продолжал Леон, — люди страдают. Именно здесь царит несправедливость. Здесь людей бросают в тюрьмы. Как нас с тобой. Так что помощь нужна здесь. И сейчас.
У меня по-прежнему не было ответа.
— Им, может, и хорошо, — сказал Леон. — А что будет с нами?
Он был прав, я понимал это.
— Извини, — продолжал Леон. — Ведь ты любил своих друзей, я вижу, ты тоскуешь без них. Наверное, обратившись в духов, они летают где-то в небесах, и они счастливы. Но этого мало — ведь ни ты, ни я, ни три миллиарда других людей этого счастья не обрели. Этого мало, Фил. Верховный пастырь, отец небесный должен сделать что-нибудь и для нас, здесь, в этом мире. Такова истина — суровая, неприятная истина.
Я молча смотрел себе под ноги.
— А ты знаешь, что в каждом члене Арампрова тайно помещено нечто вроде серебряного яйца? Могу даже сказать, как оно туда попадает — по оптическому каналу в шишковидную железу. И происходит это путем излучения с околоземной орбиты во время весеннего равноденствия. — Леон усмехнулся. — Человек с таким яйцом чувствует себя беременным, даже если он мужчина.
Удивившись, что Леону это известно, я ответил:
— Когда они умирают, яйцо раскрывается и превращается в живой плазматический организм, существующий в атмосфере…
— Знаю, — прервал меня Леон. — Знаю даже, что слово «яйцо» — просто метафора. Мне вообще известно об Арампрове больше, чем я говорил тебе. Видишь ли, когда-то я был проповедником.
— Вот как? — удивился я.
— И прекрасное серебряное яйцо в каждом из них, и то, что оно растет, раскрывается и дарует бессмертие — все это есть в Библии, Фил. Иисус упоминает об этом не раз и различными словами. Учитель говорил иносказательно, и народ, внимающий ему, был в замешательстве — только его ученики понимали смысл сказанного. Вернее, что-то понимали все, однако истинное значение слов Иисуса постигали только ученики. И хранили его в тайне от римлян. Учитель боялся римлян и ненавидел их. Но, несмотря на все старания, римляне убили всех учеников, и истинный смысл его слов оказался утерянным. Они и Учителя убили… Впрочем, это-то ты знаешь, я думаю. Тайна была утеряна на две тысячи лет. А сейчас она вновь раскрывается. Молодых людей посещают видения, Фил, старикам снятся сны.
— Но в Новом Завете нет ни слова о серебряных яйцах, — сказал я.
— Драгоценная жемчужина, — заговорил Леон со страстью. — И сокровище, скрытое на поле. И человек, продающий все, что имел, чтобы купить поле то. Жемчужина, сокровище, яйцо, закваска, положенная женщиной в муку, — все это кодовые слова, раскрывающие смысл того, что случилось с твоими друзьями. И горчичное зерно, которое, хотя меньше всех семян, становится большим деревом, в ветвях которого укрываются птицы, — да, Фил, птицы небесные. И в Евангелии от Матфея есть притча о сеятеле, который вышел сеять… Иное семя упало при дороге, иное — на места каменистые, иное — в терние, но — послушай, Фил, — иное упало на добрую землю и принесло плод. И в каждом случае Учитель говорил, что таково Царствие, Царствие не от мира сего.
Я почувствовал интерес.
— Продолжай, проповедник, — сказал я Леону. Шутливое обращение скрывало охватившее меня волнение.
— Я более не проповедник, — ответил он. — Что толку проповедовать в наши дни. И все же перескажу тебе еще один эпизод из Библии, где Иисус говорит об этом. Твои умершие друзья теперь соединились и стали одним существом. Они говорили тебе что-нибудь в этом роде, когда были живы?
— Да, — сказал я. — Николас говорил, что в будущем они сольются в единый сложный живой организм, все члены Арампрова. И начнется коллективное существование.
— Это из Евангелия от Иоанна, глава двенадцатая, стих двадцать четвертый. «Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно…» Иначе говоря — отдельно существующим. «…а если умрет, то принесет богатый урожай». «Богатый урожай» — это и есть коллективное существование. И далее: «Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную». Понимаешь, Фил? Каждый раз что-то малое — сокровище, крохотное горчичное семя, зерно пшеницы, брошенное сеятелем на добрую почву, — что-то помещается в землю, а земля — это тайный символ ранних христиан, означающий голову человека, мозг, разум. И это «что-то» растет там, пока не раскроется, не даст побеги, не будет вытащено на поверхность, не заставит «вскиснуть» все тесто, а затем приходит вечная жизнь — Царствие, которое никому не дано увидеть. Об этом и говорили твои друзья из Арампрова, возможно, сами того не понимая. Именно это произошло с ними — началось до их смерти и закончилось после.
— Стало быть, все притчи Христа следует расшифровать? — спросил я.
— Да, — ответил проповедник Леон. — Сам Учитель сказал, что говорит притчами, чтобы не поняли его те, кому не дано узнать тайны. Евангелие от Матфея, тринадцать, двенадцать.
— А ты знаешь, что сказанное им — истина.
— Знаю.
Я был поражен, я не понимал. И снова обратился к Леону:
— И все же ты…
— И все же я говорю, — прервал меня Леон, — что мало ненавидеть этот мир, мало забыть о нем. Действовать нужно здесь, сейчас. Позволь спросить тебя, — он пристально взглянул на меня, — где Учитель проповедовал свое учение? Где он совершал свой труд?
— Здесь, в нашем мире?
— Вот видишь, — сказал Леон и вновь взялся за бутерброд. — Бутерброды с каждым днем становятся черствее, и колбаса несвежая, — проворчал он. — Надо жаловаться, а то они совсем обленились.
Закончив еду, я вытащил свою единственную сигарету и закурил.
— Не дашь половину? — попросил Леон.
Я разломал сигарету и протянул половину своему другу. Единственному оставшемуся у меня другу — ведь два других покинули меня. Старому бывшему проповеднику, который смог так ясно показать мне, что все совершенное нами — Николасом, мной и Садассой — было бесполезно. Человеку, который открыл мне истину.
— Что ты писал? — спросил он меня.
— Я как будто продолжаю писать, — ответил я, усмехнувшись. Состряпанные правительством подделки уже стали выходить из печати. Они не забывали — возможно, стараниями Вивиан — присылать мне экземпляр каждой вновь вышедшей книги.
Леон придвинулся и слегка толкнул меня локтем.
— Посмотри-ка, — сказал он, — за нами наблюдают дети.
И правда, по ту сторону ржавой ограды, окружавшей место нашей работы, стояла группа школьников. Они смотрели на нас испуганно и одновременно восхищенно.
— Эй, ребята! — крикнул им Леон. — Никогда не попадайте в тюрьму. Делайте все, что вам велят, слышите?
Дети продолжали стоять, не сводя с нас глаз.
Один из школьников, мальчик постарше, держал в руке транзисторный приемник. Мы с Леоном слышали хриплые звуки рока, доносившиеся из крохотного динамика. Потом какой-то лос-анджелесский ди-джей возбужденно заговорил о следующей композиции, только-только записанной, которая уже стала хитом. Это была рок-группа Александра Гамильтона из Сан-Франциско, номер один в рейтинге последней недели.
— Итак, слушайте, — вещал ди-джей, меж тем как дети таращились на нас, а мы робко смотрели на них. — Александр Гамильтон и Грейс Дэндридж с песней «Феликс»!
Грянула музыка, и я услышал слова:

Феликс очень любит баб,
Он по этой части слаб,
Кому верх, кому низ —
Мой в восторге организм…

Леон повернулся ко мне. На его лице я читал отвращение.
— Это оно! — воскликнул я.
— Что оно? — спросил Леон.
— Он… они нашли другую компанию и выпустили диск, — сказал я. — Запись вышла, она в эфире и уже стала хитом. — Я прикинул сроки, необходимые для такой работы, и понял: пока «Новая музыка» работала над записью, другая студия, другая рок-группа, другие члены Арампрова, руководимые спутником, изготовили другой диск.
Работа Николаса послужила отвлекающим маневром, входящим в общий план, никому из нас не известный. И пока Ника и Садассу убивали, а меня сажали в тюрьму, самая популярная в стране рок-группа Александра Гамильтона записывала тот же материал на студии «Аркейн рекордз». В «Новой музыке» не было ни одного певца, который мог бы сравниться с Гамильтоном.
Внезапно музыка прекратилась. Наступила полная тишина. Потом снова зазвучала мелодия, но другая и без слов. По-видимому, включили первую попавшуюся на студии запись.
Произошла ошибка, понял я. Ди-джею нельзя было выпускать в эфир «Феликса». Он, видимо, забыл полученные от начальства инструкции. Но пластинки существуют! Они разошлись по стране и время от времени где-то звучат. Правительство опоздало с рейдом в «Аркейн рекордз».
— Ты слышал? — спросил я Леона.
— Эту дрянь? Никогда не слушаю подобную музыку. Дети — они это любят.
А дети продолжали смотреть на нас. На двух политических заключенных, в их глазах — уже стариков, измученных, грязных, подавленных.
Транзистор играл. Музыка теперь звучала даже громче, чем прежде. И в шуме ветра мне слышались другие звуки. Они доносились отовсюду. И дети прислушивались к ним. Дети.